Правда, тогда этот другой узнал бы короткую любовь Насти-санитарки, и остался бы у него на руках чудный малый, что вырос и стал капитаном сейнера, а с этим трудно смириться. А что уж совсем невыносимо: этому другому досталась бы тихая, хозяйственная, домашняя Катерина! Ведь это она выбрала немолодого, рябого, меченого человека на тревожную, непростую, небогатую жизнь и не оставила в беде, когда, израненный, криворотый и беззубый, притащился он из госпиталя. Значит, таким, и только таким, был он ей нужен. Нет, ничего не отдаст он тому другому, даже гоголятники. На-кось, выкуси!..
Болотову захотелось увидеть Олежку и его жену и сказать им, что он тоже счастливый человек, и вовсе не одинокий, не заброшенный, и что он любит свою жизнь и не станет ни чуточки завидовать, если они проживут лучше, богаче, славнее его…
Может, они еще не уснули? Болотов повернул назад, неслышным шагом следопыта проник в дом и мимо уютно потрескивающей печки, мимо стола, таинственно посверкивающего пустыми бутылками и посудой, проскользнул к дверям спальни. Оттуда неслось тихое дыхание, — похоже, они спали.
— Олежка! — позвал он шепотом.
Дверь спальни с тонким, печальным звуком отворилась, но за ней никого не было. Он забыл прикрыть в сенях, это сработал сквозняк. На постели прямо перед ним, сильно и прекрасно освещенные месяцем, покоились на белой подушке две головы. Наденька лежала на спине, закинув обнаженную руку за голову, словно и во сне охраняя драгоценное ее мерцание. Спящее ее лицо казалось важным, и вместе оно было проще, милее, доверчивее, чем днем. Олежка прикорнул у ее плеча, по-детски открыв рот. Что-то такое прекрасное, вечное было в этом молодом сне двоих, и Болотов чуть помедлил, прежде чем прикрыл дверь.
Он вынес в светозарную ночь это видение, и вдруг ему горячо и страшно подумалось, что в гостиной главного корпуса теперь уже наверняка одна спит Анфиска. Он схватил себя за жесткие седые кудри и с силой рванул. Удивляясь своей растревоженности и немного гордясь ею, он решил, что завтра же напишет Катерине: пусть устраивается как хочет, пусть хоть в приют отдаст семнадцатилетнего несмышленыша Борьку, но приезжает дней на десять к нему, иначе — развод!..
Была еще ночь; когда, прихватив электрический фонарик, Болотов отправился будить охотников. Месяц закатился, и на земле стало опять темно, но провалы пустоты между поблекшими звездами уж не казались такими бездонными и щемящими, близился рассвет. Еще немного, и заря помажет желтым на востоке, и там зачернеет лесной окоем простора, и медленно, торжественно начнется таинство восхода.
Нарочно громко топая, чтобы предупредить о своем появлении, Болотов поднялся на крыльцо, прошел к спальне, постучал и, не получив ответа, распахнул дверь.
— Подъем!.. Подъем!..
Луч фонарика скользнул по серому шерстяному одеялу, упершись в подушку ярким ровным кругом и, будто в медальоне, обрисовались две головы. Наденька лежала в той же позе: обнаженная рука закинута за голову, неутомимо поддерживая сияющий ореол; к плечу ее, с которого соскользнула бретелька тонкой рубашки, приткнулся лбом Вадя Зеленцов.
«А где же его очки?» — мелькнула дурацкая мысль. Но и очки были тут, они поблескивали дужками на придвинутой к изголовью табуретке. Болотов почувствовал, как натек дикой тяжестью правый кулак. Он уже шагнул вперед, чтобы высвободить эту болезненную тяжесть в хрупкий Вадин висок, когда из боковушки улыбающийся и встрепанный со сна вышел Олежка в пижамных брюках и майке-безрукавке.
— А мы только разоспались, — проговорил он. — Эй, сони, подъем!.
Он поглядел на Болотова и засмеялся:
— Что вы хотите, старик, еще Оскар Уайльд писал: брак — это тройственный союз.
Он еще поглядел на Болотова и добавил чуть серьезнее:
— Не надо делать таких страшных глаз! Неужели вы думаете, что я допустил бы?.. Мы с Вадькой в равных правах, это просто наша сотрудница.
Просто сотрудница…
Наденька вздрогнула, осторожно вынула из-за головы руку, зажмурила закрытые глаза, потом распахнула, часто заморгала от бьющего в лицо света — Болотов так и не убрал фонарик — и вдруг чихнула, будто от солнечного луча. Вадик замычал, завозил головой, привскочил с ошалелым видом и потянулся через Наденьку за очками.
Болотов трудно постигал происходящее. Вначале им владело только разочарование: значит, Олежка не женат вовсе, и неправдой было все то хорошее и утешающее, что ему думалось в этой связи о старике Шаронове. Потом душной волной накатил стыд за вчерашнее, за все эти тосты, поздравления, брачные советы, идиотскую растроганность. Какого же дурака заставили его разыграть эти сопляки! Потом вспомнилась Анфиска: как он накинулся на жалкую молодую бабенку, в исход третьего года не стерпевшую одиночества и бедования возле старой и злобной свекрови, как укорил ее примером этих «новобрачных»! И опять тяжело, смутно подумалось о старике Шаронове. Ладно, когда-нибудь он разберется, как случилось, что у Ивана Шаронова вырос такой сын, разберется во всей этой грязной грязи, сейчас дело за другим.
— Ваши путевки аннулированы, — сказал он хрипловато, — прошу освободить помещение.
— Бросьте, Николаич, — напряженно улыбаясь, проговорил Олежка. — Ну пошутили, подумаешь!.. Вы, что ль, не были молодым?..
В широкую грудь Болотова хлынул горький запах полыни, тогда все пахло полынью: одежда, ручки пулемета, ладони и шея Насти-санитарки. Как легка была ее обритая после сыпняка маленькая голова в жалкой марлевой косынке!..
— Вот что… — сказал он, наконец-то погасив фонарик; на какие-то секунды стало совсем темно, затем мрак проредился, словно вытек в окно. — Здесь вам не бардак. А ну, выкатывайтесь, чтоб хуже не было!.. — Тут он приметил слабое мерцание Наденькиных волос и ее тонкие руки, поправлявшие прическу. Что-то отцовское, сострадающее поднялось в нем. — Как же вам-то, гражданочка, не совестно?.. Это же кобели… А вы — молоденькая женщина… Может, вас чем принудили?..
— Кончится когда-нибудь эта дешевка? — сказала Наденька, повернувшись к Олежке. — Знала бы — сроду не поехала…
— Ну, ну, полегче, старик, — холодно и даже опасновато сказал Олежка, — у вас во рту, оказывается, не только сталь, но и шлак! Я этого не люблю.
— А мне плевать, любишь ты или нет! — Болотов с щелком включил фонарик и хлестнул лучом по Олежкиному лицу, тот невольно заслонился рукой. — Забирайте эту… — Он передумал и сказал, — даму — и вон!..
Болотов вышел, хлопнув