— Почему? — её голос был твёрд, хотя внутри всё дрожало. — Почему сейчас?
Уголок его рта приподнялся и тут же опустился, будто он заготовил сотню шуток, но ни одна из них не подходила.
— Потому что у меня закончились оправдания, — тихо ответил он. — Потому что я люблю тебя уже очень давно, и я наконец достаточно повзрослел, чтобы сказать это вслух.
Её пальцы крепче сжали билеты.
— Райан...
— Я знаю, — он выдохнул, и этот вздох покинул его грудь так, словно томился там годами. — Я должен был сказать тебе тогда. В спортзале, когда ты учила меня танцевать под ту нелепую песню. На крыльце тем летом, когда вы с Эммой распылили свои имена на подъездной дорожке и свалили всё на соседских мальчишек. У фонтана, когда ты швыряла монетки так яростно, будто могла силой заставить желание сбыться. Я должен был сказать это тысячу раз, но я молчал. Я ушёл. Позволил месяцам превратиться в годы, потому что убедил себя: без меня тебе будет безопаснее.
Он всматривался в её лицо, проверяя, не оттолкнула ли она его, не выбила ли из неё дух эта лавина слов, которые он так долго сдерживал. Она была рядом. Слезы скопились, но не падали. Её пальцы побелели от напряжения, но она не отводила взгляда.
Заготовленная речь, которую он, должно быть, репетировал в пустой квартире, превратилась в исповедь:
— А потом я вернулся домой, и ты двигалась по комнатам как призрак. Ты была добра со всеми, держала на кофеине и уюте весь город, и всё равно никто тебя не замечал. Они видели свои заказы. Они видели то, что ты им даёшь. Но не тебя.
Она чуть заметно вскинула подбородок:
— Но ты меня видел.
— Да, — он сглотнул. — Я всегда тебя видел. Тогда я притворялся, что это не так, потому что мне было девятнадцать, я был дураком, я уезжал и был одержим ложными идеями о том, что значит быть порядочным. А позже я держался на расстоянии, потому что вина – тяжёлая и глупая штука. Я думал, что вести за собой людей – значит никогда ничего не просить для себя. Думал, что чувства к тебе сделают меня уязвимым.
— Ты уехал, чтобы защитить меня, а я научилась исчезать. Ну и парочка же из нас вышла, — её смех надломлено вырвался из горла.
— Прости меня, — в его глазах промелькнуло что-то похожее на боль.
Извинение прозвучало без лишних прикрас – простое и прямое, как камень. Он не стал упаковывать его в оправдания. Он позволил ему занять своё место между ними вместе с остальной правдой.
Тейлор снова посмотрела на билеты, их острые края уже помялись от её хватки.
— Париж, — произнесла она — наполовину с восторгом, наполовину с упрёком, — Ты правда купил билеты.
— Купил, — подтвердил Райан. — Один для тебя. Один для меня. Конференция в апреле. Элиз Маркетт читает ключевую лекцию. Будет панель о псевдонимах и ещё одна – о дистрибуции, и три – о писательском мастерстве, в которых я, честно, ни черта не смыслю, но я прочитал расписание как боевое задание и собрал для тебя маршрут, который не выглядит как маршрут, потому что я знаю: ты ненавидишь, когда тебе указывают, куда идти. Там тихо утром, и днём можно писать. Есть квартал книжных лавок, в одной из которых в витрине спит кот. Я вычитал это в одном блоге. Кота зовут Месье Бисквит, и против такого конкурента у меня нет шансов.
У неё вырвался невольный смех. Он принял его как заслуженную награду и продолжил, теперь уже осторожнее, вкладывая смысл в каждое слово.
— Тебе не обязательно брать меня с собой. Можешь поехать с Эммой. Можешь поехать одна, если так будет правильно. Я просто аннулирую свой билет и никогда об этом не вспомню, если я всё неправильно понял. Это не давление на тебя. Это дверь. И я стою рядом с ней, а не загораживаю проход.
— Ты разузнал даже про кота в книжной лавке, — в её глазах вспыхнуло и погасло в одном дыхании.
— Я думал о тебе, — просто ответил он. — Обо всём, что ты любишь, но от чего сама себя отговариваешь. О третьем ряде полок в книжном. О фиолетовых чернилах, которыми ты пишешь черновики. О скамейке на горе, где ты сидишь в тишине. О музыкальном автомате в закусочной, когда ты делаешь вид, что тебе плевать, кто на тебя смотрит. Об этом мостике, где ты сама себе доказала, что ты значишь что-то даже в те дни, когда мир забывает тебя поздравить.
— Откуда ты узнал про мостик? — тихо спросила она. — Я никому не говорила.
Он не подходил ближе. Ещё не время.
— Я видел тебя здесь однажды, — признался он. — Несколько лет тому назад. Я приехал домой на выходные, мне не спалось. Я шёл, пока не вышел к реке, и увидел тебя – с термосом и тем самым брауни, который наверняка был из вчерашней уценки. Ты подбрасывала монетку с таким видом, будто она тебя оскорбила. Мне стоило уйти. Но я стоял под тем деревом, смотрел на воду и думал: если я сейчас ступлю на этот мост, я уже не смогу сойти с него, не забрав тебя с собой. И я отступил. Потому что был трусом, у которого всё шло по расписанию.
В горле у Тейлор застрял комок. Он услышал этот звук, и его собственное дыхание сбилось.
— Весь этот квест... — медленно произнесла она. — Ты всё это спланировал.
— Я, — признался он. Тень раскаяния скользнула по его лицу. — Продавец в книжном задолжала мне услугу, потому что я помог ей разгрузить новые полки, когда водитель смылся. Официантка в закусочной расплакалась, когда я попросил её поставить твою песню, а потом пригрозила отречься от меня, если я сделаю тебе больно. Библиотека была твоим ключом, а не моим, но я позвонил сторожу и сказал: если он увидит на камерах двух «енотов», пусть даст им спокойно закончить свои исследования. С фонтаном было проще всего – весь город знает, что вы с Эммой там выросли. А засушенную фиалку дала миссис Абернати из