Девицы рты свои так и не закрывали, их воображение работало на полную мощность, и всё услышанное, как и положено молодым женщинам, они теперь старались представить визуально и, кажется, представляли это в самых, самых ярких красках. Возможно, от этого их глаза едва не выпадали из орбит, а Нира ещё и бормотала тихо:
— Там ещё и негр настоящий есть?
— Но я хотел бы вас предостеречь, — попытался вернуть их в реальный мир шиноби. — То место для девушек небезопасно. От цирка от того держитесь вы подальше.
— Это почему ещё? — прошепелявила Нуит, возвращаясь из прекрасных мечтаний в комнату трактира.
— Боюсь, что импрессарио, подлец, вас может… — он опять подыскивал правильные слова, — втянуть вас может в гнусные дела.
— В какие ещё дела? — сразу заинтересовались девицы. — Что значит гнусные?
Тут он снова начал подбирать слова, чтобы подготовить девушек к неприятным фактам мироздания:
— Ну, понимаете… наш мир несовершенный… устроен так, что женщин иногда… Есть подлецы такие, что женщин принуждают к… связям…
И вот теперь они перестали летать в облаках, смотрели на него и слушали его очень внимательно, и после того как он закончил свою фразу, Нуит уточнила:
— Это к каким ещё связам? К сексуальным, что ли?
— Да, про них я вам и говорю, — с некоторой неловкостью согласился молодой человек.
И тогда головы повернулась друг к другу и несколько секунд друг на друга смотрели, и в одном этом взгляде, как подметил шиноби, информации было больше, чем у простых людей в пятиминутном диалоге, а потом Нира и спросила:
— А адресок этого цирка не подскажете?
— Адресок? — тут уже шиноби удивился. Удивился так, что позабыл высокий слог. — Так это шапито, у него нет постоянного адреса. Он выступает по ярмаркам и концертам. Это цирк уродов Рувима Багульского. Его в городе все знают. А зачем же вам его адрес, я же говорю, вам нужно держаться от него подальше.
Но головы опять повернулись друг к другу и его, кажется, уже не слушали, а Нира произнесла задумчиво:
— Дилижанс, значит, у нас в четверг…
— В четверг, — подтвердила сестра.
— Нужно собирать вещи, — продолжала Нира.
— И еду, — напомнила ей Нуит.
— Точно, — Нира подняла палец. — И еду.
И, больше даже не взглянув на молодого человека, она-они направились к двери, о чём-то тихо переговариваясь.
— Успехов вам желаю, — сказал Ратибор, когда они выходили из его комнаты. Но девицы даже не повернулись к нему, чтобы попрощаться, так были увлечены.
«Заняты. Ну и славно, а олигофрен-жених пусть живёт себе».
Он запер за ними дверь. Жаль, что у него теперь не осталось времени на чтение. Молодой человек разделся и, прежде чем улечься, сделал несколько расслабляющих мышцы спины упражнений и несколько раз медленно и глубоко вздохнул, намеренно вызывая зевоту. Вот теперь он был готов ко сну. Спокойному и глубокому. Он улёгся в кровать.
«О, а Монька-то не обманула. Это, кажется, лучшая кровать, на которой мне довелось когда-либо спать».
Да и что там говорить, он всю свою жизнь спал либо с матерью в каморке при библиотеке, на узенькой дощатой кровати, либо в помещении, больше напоминающем монашескую келью. Да, именно там, в той келье, пока был на обучении у своего учителя, он и проспал девять лет. Без матраса, а вместо подушки используя обёрнутую в дерюгу чурку. Ещё были полати в барских домах, дурные кровати в дешёвых комнатах полусгнивших трактиров, вот, в общем, и всё. Поэтому эта кровать и была лучшей в его жизни.
Он уже начал потихонечку погружаться в сон, и мысли его стали приобретать причудливые формы и заканчиваться несуразицами, но тут в коридоре снова послышались шаги. И, вспомнив, что сейчас он тут единственный постоялец, Ратибор сразу насторожился, позабыв про сон.
«Нет, не Монька, и не хозяин, и не Нира с Нуит».
Поступь этих людей ему была уже знакома. И натренированное ухо его не обмануло. Шаги были лёгкие, но уверенные, не мужские, не шаркающие и не короткие.
«Неужели Лея? Ну а кто ещё… Это несомненно женщина… Ну не мать же семейства!».
Да и в дверь его постучали без всякого стеснения. И когда шиноби встал и подошёл к ней, он почти знал, чей услышит голос; тем не менее он спросил:
— Кто там?
— Это я, — ответила Лея, видимо, полагая, что этих двух слов будет достаточно для начала разговора. Мол, по голосу узнаешь.
И тут сердце юноши словно с ума сошло. Все его дыхательные практики, все его упражнения по расслаблению перед сном сразу пошли прахом… Пошли? Да нет… Полетели. Ведь как только он услыхал этот голос, как только услыхал… И в представлениях его тотчас начала выплывать из недр памяти прекраснейшая из всех картин, которые он только видел в своей жизни, а на картине той красовался наипрекраснейший девичий зад, подтянутый и, что называется, сбитый, который, выгодно подчеркивая его, обтягивало нижнее бельё с лёгкой резинкой, которую ему пришлось чуть опустить, чтобы произвести операцию.
И в жилы его, в его кровь тут же хлынули жутчайшие коктейли из отборнейших гормонов, да ещё в таких количествах, что взорвали бы голову и взрослому мужчине. И непонятно, где он взял силы, что не отодвинуть тут же с лязгом засов и не распахнуть дверь, чтобы увидеть ту самую, что послужила причиной его необыкновенного возбуждения. И всё-таки он устоял перед спонтанным и необдуманным желанием и… не открыл ей дверь, а, собравшись с духом, ответил голосом, который был не очень твёрд:
— И что вам нужно, Лея, госпожа?
— Дверь-то откройте, лекарь. Мне, что, из коридора с вами разговаривать? — донеслось из-за двери, и в голосе девушки отчётливо проступали нетерпение и укоренившаяся привычка капризничать. И снова кровь забурлила в юноше, прилила к лицу и даже к ушам. И ему снова пришлось выжидать несколько секунд, приводя себя к обычному своему хладнокровию. Ну, насколько это было, конечно, возможно в эту минуту. И дверь… не открыл, а лишь сказал:
— Говорите, что вам угодно, госпожа Лея.
— Да мне угодно, чтобы вы взглянули… Болит у меня, — почти раздражённо произнесла девица и для убедительности ещё пару раз постучала в дверь.
— Что у вас там ещё болит? — интересовался шиноби, но двери не открывал.
— Да откройте уже, — раздражалась девушка всё больше, теперь она начала дверь ещё и дёргать. — Мне нужно вам показать рану.
— Мне нет нужды её смотреть, — тут уже Ратибор полностью взял себя в руки. — И ничего у вас там болеть не может.