Говорил и лез он к шиноби так настойчиво, что тому пришлось снять перчатку и прикоснуться к материи.
— Чувствуете? А, чувствуете? — гордился своими изделиями преподаватель актёрского мастерства. — Ну, какие ощущения?
— Ткань, безусловно, мягкая, — заметил Ратибор и надел перчатку.
— А… безусловно! — обрадовался Кубинский и поднял указательный палец вверх. — То-то и оно, что безусловно. Это шедевр новых технологий и настоящий экологический триумф! И всё потому, что эта великолепная, недавно разработанная ткань содержит пух неполовозрелого горного пингвина.
— Горного кого? — удивился шиноби.
— Горного пингвина. Ну а как же? Его, его подлеца! Его! — смеётся предприниматель и снова суёт под нос юному шиноби странную материю. — Чувствуете?
— А что это вообще такое? — спрашивает юноша, снова трогая материал, но на сей раз через перчатку. — Ну, я не про ткань, а про сам предмет.
— Это? — улыбается Кубинский. — Это моя гордость, это новейшая разработка: половик придверный. И благодаря содержанию пуха неполовозрелого горного пингвина этот половик может впитать в себя сто двадцать процентов влаги, — торговец явно гордился собой и своим половиком. — Вот так-то.
— Простите? — шиноби был, признаться, ошарашен подобными цифрами. Он даже позабыл про свой фирменный стиль речи. — Сто двадцать процентов? — а потом ещё и уточнил: — А сто двадцать процентов от чего?
— Говорю же вам, от влаги! — отвечал ему Кубинский. — И добавил победно: — От влаги. Понимаете?
Сначала юноша ничего не понимал… И только лишь выдавил из себя: «М-м», но потом до него доходит. Он понимающе кивает головой: сто двадцать процентов — это не шутка.
И чувствуя, что фрукт почти созрел, продавец половиков делает попутчику предложение:
— И раз уж мы подружились, я готов, — он снова поднимает палец кверху. — Я готов понести убытки ради нашего знакомства и отдать вам некоторое количество этих чудесных половиков в обмен на вексель, что я передал вам ранее…
— Половики? На вексель? — в некоторой растерянности переспросил молодой человек.
— И не благодарите! — улыбается Кубинский.
— Пока я вас и не благодарил. И, признаться, мне заводить придверный коврик рано, ведь нет пока что дома у меня. И коврик этот славный мне даже… просто… некуда приткнуть.
— Да, я понял, — не отчаивался торговец. Он эти возражения попутчика пропустил мимо ушей. — Я эти половики отдаю оптом по пять агор, а вам, как товарищу по путешествию, отдам по четыре. Итого выходит… итого выходит… — он напряжённо считал в уме и наконец разродился: — Пятьдесят половиков! В общем, я готов вам отдать два тюка половиков прямо сейчас. Забирайте!
— Что? — Свиньин был не готов получать товар.
— А о доставке ваших половиков до Кобринского не переживайте — договоримся, — обещал юноше Кубинский, что называется, от широты души; он махнул рукой залихватски: — Азазель с вами, возьму с вас полцены, всё равно у меня телеги туда идут, вот только придётся мне попросить с вас наличные за транспортировку вперёд! Сразу! Здесь! Возьму один шекель, согласитесь, что это весьма по-человечески, — он взглянул на Свиньина и, не замечая удивления того, хлопнул шиноби по плечу. — А я сразу понял, что вы ловкач. Едва увидал вас и подумал… — преподаватель актёрского мастерства ткнул в юношу пальцем, — вот он, акула свободного рынка! Сразу понял и сказал себе: Яша, смотри за ним в оба, он ещё тот тёртый калач, объегорит и глазом не моргнёт. Так оно, я смотрю, и выходит. В общем, гоните мне мой вексель, приятель…
— Э-э… — только и смог выдавить из себя Ратибор Свиньин. — Подождите. Подождите…
— Ах да, ещё шекель с вас за доставку. И, кажется, всё, мы с вами в расчёте.
— Но подождите… — говорит Ратибор.
— А что ждать-то?
— Понимаете… — как ни трудно было это сделать молодому человеку, но стать обладателем пятидесяти сверхтехнологичных половиков посреди болота он точно не спешил. И он выдавил из себя: — Мне не нужны эти половички, — а потом уже добавил заметно твёрже: — Даже если в них есть пух неполовозрелого горного пингвина. Понимаете, я не торговец, я не умею торговать, и дома я не имею, так что — нет… Мне не нужны ваши коврики…
И после этих слов юноши владелец школы актёрского мастерства и торговец ковриками по совместительству Яков Кубинский сорвался с пика воодушевления и, не зацепившись за выступ веры в себя, камнем рухнул на самое дно глубочайшего болота чёрного уныния. И, погрузившись в ил лютой тоски на дне того болота, выразил своё тяжелейшее разочарование в срыве сделки, да и в самом новом знакомом всего в четырёх словах:
— Ну ты и падла!
⠀⠀
⠀⠀
Глава шестнадцатая
⠀⠀
«Мой наниматель, кажется, расстроен», — решает для себя шиноби и ускоряет шаг, чтобы оставить преподавателя актёрского мастерства наедине со своей скорбью. Но тот не желает скорбеть в одиночку и тоже идёт быстрее, а ещё начинает какой-то печальный рассказ:
— Вот все говорят, что нет ничего легче, чем обдурить гоя, только и слышу всю жизнь, что гои тупые. А у меня, понимаете, никогда не получается никого обмануть… Мой папа говорил мне: если не можешь обмануть гоя, значит, ты ещё тупее, чем они. Он всю жизнь торговал красными нитками; видели, наверное, такие многие носят, кто на левой руке, кто на правой…
— Да, я видел эти нити, кто носит на удачу их, а кто на оберег, — вспомнил молодой человек.
— Да… Так папа продал их тысячи… Тысячи… Рассказывал гоям про то, что они уберегают от злых чар, если носить их на левой руке, и что привлекают удачу и деньги, если на правой. Он задвигал гоям про великое таинство древней каббалы, говорил, что можно приобщиться к древности и начать нужно с нитки. Да, папа умел разговаривать… Он смеялся и рассказывал, что тупые гойки отдавали ему последние деньги, чтобы завладеть этой ниткой, а папа мой не мелочился, брал за нитку полшекеля… Понимаете, полшекеля за копеечную нитку… И говорил им, что нитку нужно непременно купить; если её подарить, то у нитки не будет силы… Ха-ха-ха… — Кубинский невесело смеётся. — Только купить, и никак иначе… И гои верили ему… Да, папа был молодец… Он на этих нитках меня и шестерых моих братьев и сестёр воспитал, вырастил, дал образование… Сёстрам приданое соорудил… Папа был человек, — рассказывал предприниматель, и в голосе его слышалась неподдельная горечь. — А вот я ни