Ну да в душу не заглянешь, сама же Варвара сроду ничего не рассказывала о себе, как бывалоча любят побаять другие старухи – о житье-бытье, про годы молодые-удалые, про то, как раньше жили.
Матвей слово своё сдержал. Едва обдуло лесные проталины, и лошадке легко стало проехать по узким лесным дорожкам, привезли они с отцом заготовленные с зимы и сложенные в помеченном месте деревья, обтесали их, превратив в жёлтые, исходящие клейкой пахучей смолкой брёвна, а как просохло выбранное под дом место, стали ставить избу. Олюшка радовалась – скоро хозяйкой в своём дому будет. Пока свекровь отпускала, прибегала на позьмо с двумя подружками – протыкать поднятые мужиками брёвна паклей, смолить пазы, собирать щепу. Вся работа в радость, когда на благое будущее стараешься. И Алёшенька рос, слава Богу, здоровеньким. Не чихнул ни разу, не кашлянул. У других её подружек детки то и дело хворают. То сыпуха, то лихорадка, то медвежья болезнь, а их малой крепенький, что грибочек растёт. Одна беда – никогда ему не стать на других деток похожим, не побежать по двору босыми ножонками, не обнять за шею свою матушку. Вздохнёт, бывалоча, Олюшка, всплакнёт, да и дальше жить. Что поделать, такова, видать, их долюшка с сыном. Ничего, вот переедут к Покрову от родителей, бабушку Варвару раздражать не будут. А то она и без того всё серчает, ворчит, а на зыбку посмотрит только – и вовсе скуксится.
А как-то раз Авдотья прихворала немного, а день был банный, она и отправила Олюшку с бабкой Варварой в баню, помочь той.
– Ты уж, дочка, извини, я сегодня вовсе не в силе, сама едва сходила на помывку. Уж пособи бабушке.
– Не переживай, матушка, всё сделаю!
– А я покуда за Алёшкой пригляжу тут.
Навела Олюшка воды с яичком да золой – чтобы волосы старухины промыть. Веничек свежий запарила. На каменку хлебного кваса плеснула. На пол еловых лап, нарочно для того заготовленных, постелила. Хорош банный дух! Крепок! Повела старуху. Раздеться помогла в предбаннике, да и ахнула. Всё тело у той исполосовано было старыми шрамами, белые и синюшные полосы шли через всю спину, спускались на тощие старушечьи бёдра, на икры, опоясывали плечи. Всё сжалось внутри у Олюшки при виде этих следов. Едва сумела она вскрик сдержать, в носу защипало. Это кто ж её эдак? Потеряв дар речи от такого открытия, Олюшка, молча взяла бабку под локоть и повела в баню.
– Неча меня вести, как убогую, – отвела та руку, – Сама дойду. И помыться сама могу, не знаю я, чаво Авдотья выдумывает.
– Да мне только в радость, бабушка. Коса-то у тебя, длинная, небось, тяжело самой руки подымать, а я тебе пособлю, водички полью.
Ничего не ответила старуха, только плечом дёрнула. На лавку села, Олюшка на другую. Распарилась, отогрелась Варвара, мочалом принялась растираться. А Олюшка исподволь наблюдает, и глядеть вроде неловко, и любопытство съедает. Да и жалко очень бабушку.
– Спину потри-ко, – неожиданно мягко вдруг произнесла старуха и сунула оторопевшей Олюшке в руку мочало.
Та скорёхонько поднялась, зашла сзади, принялась потихоньку тереть тёмную, морщинистую кожу, стараясь обойти многочисленные рубцы.
– Да что ты там вошкаешься? Эдак-те я и сама могу! Шоркай как следует!
– Да мне боязно, бабушка. Боюсь тебе больно сделать. У тебя ведь тут, – Олюшка смолкла, оборвавшись на полуслове…
– А ты не бойся, – старуха мотнула головой, рассыпав седые пряди по плечам и животу, – Уж давно тут ничаво не болит. Тело-то скоро боль забывает в отличии от души. Та всё помнит, покуда жива. Вот с той-то болью тяжко жить. А это, это что? Всё зажило давно…
Сглотнув ком в горле, Олюшка принялась тереть сильнее, руки её задрожали от волнения и напряжения. Старуха же сидела молча, прикрыв глаза. То ли вспоминая что-то, то ли задремав, разомлевши в жаре.
– Будет, – наконец буркнула она, – На голову теперича полей и хватит.
– Погоди, бабушка, я по-хорошему тебе волосы прочешу, – Олюшка метнулась к стоящему на полоке ушату, – У меня вот тут вода наведена с яичком. А опосля вот крапивой ополоснём, чтобы шелковистые были да гладкие. Гребнем причешем.
– Нашто мне это? – проворчала та.
– Как на что? Ты ведь у нас красавица, – всплеснула руками Олюшка.
И тут она опешила, увидев, как лицо старухи перекосилось и та вдруг, прикрыв его мозолистыми грубыми своими ладонями с узловатыми пальцами, беззвучно затряслась.
– Вот те раз, – подумала Олюшка, – Что же делать теперь?
К злобе бабки Варвары она уже давно привыкла, а вот сегодняшний вечер преподнёс ей нежданные сюрпризы. И эти рубцы на теле старухи, и теперь вот нежданные слёзы.
– Да нешто она плакать умеет?
Перебирая ковш из руки в руку, Олюшка неловко топталась на месте. Затем подошла ближе и принялась аккуратно поливать на распущенные седые пряди, словно не замечая старухиной слабости. Наконец, та вздохнула прерывисто и, уставившись в пол, не поднимая на женщину глаз, заговорила непривычно тихим и полным тоски голосом.
– Была я когда-то и вправду красавицей писаной. Женихи ко мне сватались не толькоча из нашего села, а и из других приезжали. Теперь уж давно от той красоты ни следа не осталося. А об те годы славная я была девушка. Мать с отцом всё меня понукали, мол, отказываешь всем, гляди, в старых девах останешься. А я им отвечала, что взамуж толькоча по любви пойду. И ждала, ждала пока сердечко моё ёкнет. И был у меня брат. Близняты мы с йом были. Он девушку одну любил, Марфой её звали. Ох, как любил он её! Бегал за нею, что собачонка. А она противилась, нос воротила. Не люб он ей был. А он горевал из-за того шибко. Убивался по ней. Надежды не терял. Уж я с ним и так, и эдак. Насильно мил не будешь, баю, угомонись, отпусти. А он – нет! Упрямый был. Да что говорить, оба мы с карактером уродились. Я уже Степана, так звали брата, со всеми подружками перезнакомила. А ну, думаю, как глянется ему кто. Но он ни на кого и не глядел, всё о своей Марфе думал. Думал-думал и удумал. Табор у нас за селом в тот год стоял. И была в том таборе шувани.
– А кто это, бабушка? – одними губами прошептала Олюшка, всё ещё не в силах прийти в себя от потрясения от произошедших в старухе перемен.
– Это ведьма по ихому. Многое она ведает, погадать может, будущее сказать, и в других делах пособить. Так вот, Степан и решил Марфу свою приворожить.
– Ох, грех-то какой, – ахнула Олюшка, перебирая старухины пряди.
– И я так же йому сказала. А он, как блажной сделался, глаза горят. Ничего слышать не хочет. Всё равно пойду, говорит, или моей Марфа будет или ничьей больше…
– И пошёл?
– Пошёл.
В сенцах стукнуло.
– Бабоньки, вы ладно ли там? – раздался бас Петра, – Мать беспокоится, вот послала меня, проведать.
– Всё хорошо, батюшка! – отозвалась Олюшка, – Мы скоро!
– Ладно, коли. Пойду.
Скрипнули половицы, захлопнулась дверь. Олюшка ждала, когда бабка Варвара продолжит свой рассказ, но та замолчала. Любопытство так и подхлёстывало её, и она решилась.
– А дальше что же было, бабушка?
Старуха вдруг подняла на неё глаза:
– А дальше поведаю, коли сходишь со мной кой-куды.
– Куда это? – оробела та.
– В одно место. Там и расскажу до конца. Ничего не утаю.
Олюшка промолчала.
– Так что? Пойдёшь?
– Я подумаю, бабушка.
Домывались в тишине. По тропке до избы тоже шли молча. В тот вечер старуха уснула раньше всех, чего с ней никогда не бывало. А Олюшка долго ворочалась, всё думая о тайне бабки Варвары.
Глава 6
– Чой-та с баушкой нашей деется? – Авдотья задумчиво глядела вслед матери, затворившей за собой дверь в сенцы, и едва та вышла из избы, подскочила к снохе, – Олюшка, чего это с ней, а? Больно смирна стала. Уж не помирать ли надумала?…
– Не знаю, матушка,