Алёшка завошкался на коленях матери, закряхтел.
– Бабушка, мне б покормить его.
– Корми, али я чего не видала в тебе?
Олюшка стыдливо оголила грудь, сунула в рот ребёнку розовый сосок, тот жадно зачмокал. Старуха с прищуром глядела на мальчика, так, что Олюшке захотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, да куда уж тут спрячешься и она, стянув с головы платок, укрыла им сына и грудь. Старуха хмыкнула. Пальцы её, затеребив по обыкновению складки чёрной юбки, беспокойно зашевелились, не отводя глаз от могилы, она вновь заговорила.
– Тем временем, слово за слово, мы дошли с братцем до избы. Тятька с мамкой уже спали крепко, уработались за день, я ему и говорю, мол, давай тут, на крылечке посидим, расскажешь всё, а после и спать пойдём. Он согласился. И поведал мне, как шувани – старая, с чёрным лицом женщина, дала ему заговорённый сухоцвет. Вынул он его из-за пазухи, мне показал. Я глянула – прутик, как прутик, самый что ни на есть обыкновенный сор. А Стёпушка говорит, мол, ничего ты не понимаешь, этот прутик я в веничек вплету и Марфе подкину. Станет она им дом мести, тут-то и сработает приворот. Я засомневалась шибко, никогда я о таком привороте не слыхала. У нас в селе была своя знахарка-ведунья. Вслух никто не говорил про то, но втихаря занималась она эдакими делами. Так вот, слыхивала я от баб, как такое делается. Кто на питьё, кто на воду, кто на колечко привораживает, но чтобы на веник. Посмеялась я. Говорю: «Гляди, Стёпушка, как бы Марфина матушка тем веником не стала сор мести, а то влюбится в тебя, придётся на ней жениться». А он осерчал. «Дура ты и есть дура, неча зубоскалить- говорит, – Приворот-то подействует только на того, на кого задуман. То-то же. Айда лучше спать». Пошли мы на боковую. Я в избу. А он – на сеновал.
На другое утро проснулась я, братца уже нет. Спустя некоторое времечко воротился. Сияет весь. Рот до ушей. «Сделал, я дело. Будет у Марфы осенью свадебка, да только не с тем женишком, кто её сватал. Скоро сама за мной бегать начнёт. А то ишь ты, всё нос воротила». И довольный пошёл в хлеву убирать. И вот прошло дня, поди-ка, два-три, как пролетела по селу страшная весть – Марфа померла. Когда подружка моя эту новость принесла, Стёпушка аккурат дома был. Услыхал он те слова, и кинулся прочь из избы. А у меня душа в пятки ушла. «Как же так? Что же с ней случилось?» – спрашиваю я у подруженьки. Та огляделась, спрашивает, одна ли я, нет ли мамки с тятькой. «Никого нет, одна я». «Люди говорят, была Марфа тяжёлая, да задумала она дитё вытравить. Оттого и погибла. Кровью изошла». «Да ну, брешут. Ежели и тяжёлая, с чего бы ей травить? Ведь у неё свадьба скоро!». «Чего не знаю, того не знаю. Можа не от жениха дитё было? Вот и испужалась». Убежала подружка, новость дальше понесла. А я так и осталась кулём сидеть на лавке. И силы нет встать. К ночи уже воротился Стёпушка, бледнее снега. Рубаха разодрана и в крови вся. Упал на лавку. Зарыдал. Я к нему. И слова сказать не смею, и без того на него глядеть страшно. Он зенками вращает, во тьме одни белыши видны, быдто у покойника бельмы… «Варька, я её убил», говорит. Я так и села на пол. «Как убил? Кого?». «Старуху эту, цыганку».
Олюшка в ужасе слушала бабку Варвару, Алёшка сладко засопел, прижавшись к тёплому материнскому боку.
– Нешто вправду убил? – с округлившимися от страха глазами спросила она.
– Убил, как есть. Но сначала сходил к дому Марфы. Убедился в том, что это правда. А там вой стоит. Горе-то какое. Шутка ли. Молодая девка померла, да ещё с таким позором. Порченая до свадьбы оказалась. А после и побежал Стёпушка в табор. Тайком пробрался в кибитку шувани. Та одна была. Стал он ей выговаривать, что ты, ведьма старая, натворила, дескать. А она ему в ответ: «Сам виноват. Отчего не сказал, что девка порченая была и тяжёлая? Разве можно приворот на праздную бабу делать? На тебе одном грех. Тебе и ответ нести. Двойной грех – и девку сгубил, и дитя нерождённое». «Да ведь ты ведьма, не я! Нешто ты этого не видала, что праздная Марфа?!». «Много ты понимаешь. Иные дела до поры до сроку чужому глазу не открыты, дитё в материнской утробе сорок дён тайною покрыто. Ангелы его берегут». «А мне-то что теперь делать? Мне без Марфы и жизнь не мила!». «Грех свой отмаливай. Из-за тебя она на это дело пошла, дитё сгубила и сама сгинула». Тут Стёпушка и не выдержал, бросился он на неё, а у той нож рядом лежал, она когда гадала, тот нож перед собою клала на платок, рядом с картами, так мне Стёпушка рассказал. Схватил он тот нож и старуху ту и порезал… Да только она перед тем, как дух испустила, братца моего успела проклясть…
В кронах деревьев пронзительно каркнул ворон и Олюшка вскрикнула, прижав к себе сына, и уставившись на могильный камень, под коим покоился братец бабки Варвары.
Глава 8
– Бабушка, может домой уже пойдём? Зябко что-то становится. Алёшеньку бы не застудить? – робко спросила Олюшка, глядя на старуху.
Та застыла монументом, не сводя глаз с могилы и беззвучно шевеля губами по своей завсегдашней привычке – то ли молится, то ли ворожбу ворожит… Не понять. Слова Олюшки она пропустила мимо ушей.
– Потащила я Стёпушку в баню. А он, как телок, идёт за мной, ничаво не понимает, одно только и твердит «Убил я её, убил». «Молчи! – баю я йому, – Закрой рот на замок и забудь куды ключ поклал. Чтобы ни одна живая душа того не слыхала. Авось пронесёт». «Что мне живые? – только и усмехнулся он в усы, – Старая карга меня прокляла, сказавши, что теперь мёртвые мне покоя не дадут». Жутко мне сделалось. Схватила я йово за шиворот и чуть ли не волоком потащила в баню. Там сняла с него и рубаху и портки, в печь кинула и подожгла. «Мойся хорошенько, – велела, – А я в предбаннике обожду». Баня аккурат накануне топлена была, и вода горячая оставалась… Пока сидела да ждала братца, ох и много думок передумала. Мало-помалу успокоила себя – следов нет, и ежели никто Стёпушку не видал, то и бояться нечего. А старуха?… Ну что же, жалко, конечно, да ежели посудить сама виновата – такую беду наделала. Коли уж ты колдунья, то надобно за свои дела ответ держать. Вот она и сдержала. Жизнью своей расплатилась. Утешилась я этими мыслями, да и Стёпушку успокоила, когда он вышел. Сбегала, покуда он мылся, в избу, за чистым бельём. Научила, что маменьке сказать про одёжу-то. Всего две пары было у братца рубах да штанов, теперь и вовсе одне остались, матушка шибко бы стала ругаться за них. Ну, да всё ладно получилось. Матушка поверила, что в лесу лихие люди на брата напали, когда он без тятьки ходил, да и раздели. Царапин на йом не осталось. И вроде всё ладом. Табор-то к нашей радости на другий день с места поднялся и поехал дальше, пёс весть куды. Да вот только, когда они обозом по нашему селу проезжали, то ребятня иха – черноголовые, темноглазые, что угли в печи – сидели на обозах и что-то сыпали из ладошек, бросали в сторону изб. Спустя два дня, как уехали цыгане, и пошёл мор по селу. Напустили проклятые напоследок порчу, отомстили за шувани.
Бабка Варвара замолчала, тяжело переводя дыхание. Она шумно дышала и видно было, что столь долгое повествование даётся ей с трудом. Олюшка поднялась с поваленного дерева, оправила юбку: