А тут… Будто погром.
— Вам не звонили обо мне? — начал говорить я, не сразу осознал, что нахожусь совершенно в другом времени.
Какие звонки? Вот есть у нас некоторые привычки, которые просто так не выковыряешь.
— Слышал я, что вы вчера вновь в трактире и не только… А звонить о вас должны уже колокола. Ну что вы, господин Дьячков, стоите? Присаживайтесь, — сказал директор гимназии.
Был он растрепанный, хотя и в добротном костюме, с платком вместо галстука и с усталым видом. Пожалеть его? Нет. Да и начало разговора мне не понравилось. Однако чувствовалась какая-то червоточинка во всём этом: в усталом, но хитром взгляде, в пренебрежении к своему внешнему виду в моём же присутствии.
Я подошел к стулу, стоявшему рядом со столом директора. Мой любопытный взгляд скользнул по бумагам, что были разбросаны по столу. Директор же в эту секунду собирал писчие принадлежности и вытирал пятно чернил, кляксою расползшееся на краю стола.
«К вам едет ревизор,» — подумал я, каким-то чутьем вычленив весьма интересную бумагу.
«Милостивый государь, спешу вам сообщить, что в Ярославль направляется член Главного правления училищ и попечитель Павел Иванович Голенищев-Кутузов… а также исправить недочеты… обеспечить… способствовать…» — быстро, как только смог, читал я по диагонали.
Понятно было — сюда едут с проверкой. И сколько бы ни артачился этот директор, здесь, в отличие от его вотчины брата, Герасима Федоровича, был недокомплект преподавателей. Так что послушаю-ка я, как именно мне скажут «да».
— Я прибыл устраиваться к вам на работу, — сказал я, пока не обостряя разговор.
Ведь можно оказаться на улице, если еще и в гимназии не дадут место. А у меня в карманах не рубль серебряный не какие-то мелкие монеты. У меня ничего. Хорошо, что хоть не дырка, а то и ниток с иголкой нет, чтобы зашить. А я человек советский, я перемены не очень… Мне стабильность нужна. Мне, чтобы быть полезным стране… Вот что важно. Быть сытым, но и нужным.
— Знаю, знаю! Мой брат отказал вам в службе. И никто вам не поможет. Ради вас ссориться с Николаем Михайловичем Карамзиным не станут. А то, что вы поцеловали Екатерину Андреевну Карамзину… Да прилюдно… Да и что вытворяли тут, в Ярославле…
А вот тут искра пробежала в глазах директора. Э! Да он мне завидует! Но фасон держит.
— Никифор Фёдорович, но я пришёл не совсем для того, чтобы вы мне перемывали кости, — сказал я. — Вам нужны учителя, а мне же нужна работа. Слово могу дать, что выходок с хмельным не будет. Я более и пить буду умеренно.
— Перемывал кости… Что бы это ни значило, суть в том, что пришли вы сюда ради устройства на работу. Это да. Нужны ли мне учителя? Да. Но заявку я уже отправил, и сразу в Московский университет. Пришлют…
О Москве, конечно, он говорил голосом особым. С надеждой, что получится, ну и с тревогой одновременно. Не каждый выпускник отправиться в Ярославль в гимназию, тем более когда есть более прибыльные и престижные места. Вот, к примеру, Одесский лицей, вроде бы как в Харькове университет открывать собираются, или открыт.
— Когда-то будет? Но если в преддверии проверки вы не хотите принять учителя, который закрыл бы вам многие позиции… Воля ваша. Я не пропаду, будьте уверены, — я посмотрел прямо в глаза директора.
Видел я в его взгляде сомнения. И уже стал уходить, но нарочно делал это медленно, предоставляя возможность Покровскому передумать.
— Да не торопитесь! Я вам дам работу, — выкрикнул Никифор Федорович. — Младший учитель вполне подойдёт. Оклад — тридцать рублей.
Директор гимназии говорил весело и задорно, так, словно только что меня буквально осчастливил. Но это можно было бы счесть и за оскорбление. Младший учитель? Да им мог стать даже тот, кто хоть немного знает иностранный, прежде всего, французский, язык.
Но… если льва выпустить на волю, считая, что он безопасный, когда ему спилили когти и сточили зубы… И когти и зубы отрастут со временем. А вот лев уже вряд ли будет столь беспечным, чтобы позволить вновь загнать себя в клетку.
— Недостаточно. Но я всё же помогу вам закрыть позиции перед приездом господина Голенищева-Кутузова, — сказал я, как будто снизошел, выручил директора.
Но тридцать рублей! Мало, крайне мало. Поработаю, чтобы освоиться во времени и социализироваться. А после, и уже скоро, нужно иное место искать. Думать о смене рода деятельности крайне сложно. Почти всю жизнь я — педагог и мало представляю себя в ином ремесле. Ну или тут осваиваться так, чтобы все у меня было хорошо.
— У меня сложилось мнение, что вы не слишком теперь довольны, — проявил догадливость Покровский-младший.
— Отчего же? Бодр и весел. Полон сил, готов приступить к обязанностям, — отшутился я.
Тут же посмотрел прямо в глаза Никифору Фёдоровичу и решил расставить все точки над «i».
— Вы прекрасно знаете, что я могу занимать куда как лучшее положение. Но это всё ваши и вашего брата страхи… — сказал я.
Покровский встал, прошёлся взглядом по своему столу и с удовлетворением кивнул. Словно бы сущий хаос, творящийся на его рабочем месте — есть безупречная система, где ничего не валяется, а исключительно на своих местах. Поднял глаза на меня. Выглядел решительным, словно бы собирался рассказать страшную тайну.
— Если хотите начистоту, то да — вы правы. И тут, конечно, выбирать вам, — спокойно отвечал Никифоров Иванович. — Страхи… Ваша репутация ложится пятном и на гимназию.
Я усмехнулся, но не нарочито, не зло. Просто весело.
— Так и есть — мне выбирать. И я выбрал. Что же, буду готовиться к переезду в пансион-гимназию, — сказал я и уже вознамерился уходить.
— А я разве сказал вам, что готов определить вас в пансион сегодня же? — недоуменно спросил директор.
— Ну как же, конечно! — сказал я и поспешил на выход.
— Экий нахал! — услышал я, когда уже закрывал за собой дверь. — Приедет кто другой, выгоню этого.
Однако это не была хула в мой адрес — даже с восхищением или как минимум с юмором были сказаны эти слова директором. И все же он томится на своем месте, а в душе хулиган. Думаю такому если влить стакан водки, можно вызвать демона Вельзевула. Тот самый омут с чертями внутри.
— Или не приедет никто, или не выгоните, — сказал я себе под нос,