Я даже не знаю, с чем можно сравнивать те помещения, которые мы прошли мимо, прежде чем направились в гостиную. Чего тут только не было — набор каких-то на вид дорогих вещей, нисколько не связанных между собой, словно их собирали без всякой системы, лишь бы блестело и впечатляло.
Вот стояло, по всей видимости, очень недешёвое кресло — бело-красное, но ножки и подлокотники или из золота, или же выкрашены неплохой золотой краской. Рядом с этим креслом стояло другое, тёмно-синее. Первое было с витыми ножками и ярким орнаментом, второе — с прямыми ножками, в сравнении с другой мебелью так и вовсе никчёмное.
И так во всём. Стены выкрашены в кричащие цвета, в основном с жёлтым и зелёным оттенком, по углам лепнина, казалось, незаконченная, как будто узоры обрываются на полуслове. Так что я даже не мог сказать: попал ли я в дом богатого человека или же к казачьему полковнику в отставке, у которого денег предостаточно, и он скупает всё, подобно сороке, хватающей любую блестяшку, не заботясь, жемчужина это или оловянная пуговица.
Наконец, мы вошли в гостиную, где нас ожидал сам хозяин дома — немолодой человек невысокого роста, с изрядным лишним весом, хотя я не стал бы обзывать его толстяком. Полковник выглядел как богатырь, силач-тяжеловес, который прекратил тренировки, но в котором ещё хватает силушки. Лысоват, но, по всей видимости, это его не заботит, не зализывает лысину волосами, имел усы, но ухоженные, пусть и пышные, с завитушками по концам.
— Ты кого ж нынче в дом привёл, сын? — обратился он к Аркадию с явным пренебрежением, окинув меня холодным взглядом. — Не серчайте сударь. Но час для визитов не урочный. И не по нраву мне, когда не осведомлен о гостях. Да и в таких… Это же вы…
— Если меня так встречают, то, пожалуй, я покину ваш негостеприимный дом. Не думал, что те люди, в которых течёт казацкая воля, будут столь поклоняться общественному мнению, — ответил я твёрдо, не опуская глаз.
— А как я к тебе ещё должен относиться, когда ты на моих глазах… В доме уважаемой вдовы, госпожи Кольберг… — полковник, приподнимаясь из своего кресла, посмотрел на меня исподлобья. — Да ты же и весь вид её при гостях испоганил, изрыгая обед и вино на дорогое платье вдовы!
«Твою мать! Ну и мразью же был мой предшественник!» — пронеслось у меня в голове.
Он был, а мне стыдно, что хоть провались. Но… тут нельзя прятать взгляд, иначе еще представлюсь жалким.
— Смею заверить вас, господин полковник, что то был совершенно иной человек. Я себе подобного позволить не смогу, — сказал я спокойно, стараясь не выдать внутреннего раздражения. — Сие решение твёрдое и бесповоротное — я изменился и переосмыслил свое бытие.
Он посмотрел на меня, а потом заливисто засмеялся. Так, что если бы те два казака, которых я побил, оказались рядом с нами, то они бы точно смеялись вместе с ним и в такт. Видимо, полковник дал своему сыну хорошее образование, а сам, как был лихим казаком, в иные дни схожим и с разбойником, таким и в душе остался.
— Я сам ту вдовушку недолюбливаю. Важничает, строит из себя королевишну эта Кольберг. Немчура, прибыли при славной матушке Екатерине с голым седлом, а нынче… — неожиданно признался полковник.
— Батюшка, но как же можно так говорить! — возмутился его сын.
— Поучи ещё батьку дитё строгать! — сказал полковник и вновь заржал, откинувшись на спинку кресла.
А вот его сын, Аркадий, всячески старался сдерживать внутри себя смех, но всё равно то и дело лицо его разглаживалось, и мелькала улыбка.
Между тем полковник продолжал смотреть на меня изучающим взглядом. Наверное, ждал реакции, что же я скажу на такой выпад относительно какой-то там вдовы Кольберг. Не дождался. Я постарался быть нейтральным: улыбался, но более никак не одобрял подобные слова.
— Я и тогда, изволите ли помнить только, заступился за вас, господин Дьячков, — продолжил полковник. — Вас же тогда бить собирались да хоть бы и сами, а то руки замарать не желали, слугам велели. Нет… были и другие. И это забавно: те, кто считает себя высшим светом, решили по-мужицки, подло почесать кулаки свои о вас — человека, который упился и которому сострадание нужно было и тёмный угол для сна, а не порицание. Эка невидаль — напиться и срыгнуть! Не бывали они в походах.
— Батюшка! — есаул всё ещё не оставлял попыток вразумить своего отца, отставного полковника.
— Конечно же, я не хотел бы оказаться в подобной ситуации, — вставил я. — И, безусловно, считаю, что если человеку от хмельного плохо, то в лучших традициях христианского гостеприимства его следует уложить спать, слугам повелеть, чтобы в чувство привели. А всё иное… Негоже человека выставлять дураком забавы ради, коли уже он хмельной. Вспомнить святое писание, где Хам высмеял отца своего хмельного Ноя…
Полковник согласно закивал. А вот его сын наверняка думал несколько иначе. Хотя, если он побывал в походах, если у него в подчинении станичники, которые имеют некоторое собственное представление о войне, как о способе обогатиться, то должен кое-что уже понимать.
— Отец, господин Дьячков также вышел ночью на охоту на душегуба, — вставил слово Аркадий, и настроение полковника тут же изменилось.
Полковник подошёл ко мне так близко, что, казалось, не только он мог разглядеть выражение моего лица, но и я смог почувствовать то, что хозяин дома ел на ужин и какое вино при этом пил.
— Странно, не находите, господин Дьячков… У вас такая дурная слава. А страдают от душегуба многие из тех, кто над вами откровенно потешался. А теперь и вон что: я посылаю казаков с сыном пройтись вечером по городу, и они видят вас одного… Что вы делали в городе? — спросил полковник, пронзая меня взглядом, от которого становилось не по себе.
Вот кому бы было неплохо стать следователем, особенно если немного получить специального образования! Въедливый взгляд, словно рентгеном прошивающий насквозь, и умение правильно поставить вопрос: он приметил то, что сын его не сразу и понял.
— А у меня нет выбора, если я хочу найти душегуба, — ответил я твёрдо. — Меня обвинили в этих преступлениях, руководствуясь той же логикой, что и вы, господин полковник.
— Глупость… Видал я разных душегубов. У вас глаза иные, — отмахнулся полковник.
Потом, когда меня всё-таки пригласили присесть, а слуга, у которого не было кисти