Я встал напротив гермодвери. Лицом к ней, ноги на ширине плеч, спина ровная. В левой руке зачищенный конец одного провода. В правой, прижатой к телу, потому что плечо горело огнём и нейрочип пульсировал яростным багровым ритмом, зачищенный конец второго. Расстояние между оголёнными жилами, пять сантиметров.
Достаточно свести руки, и медные концы соприкоснутся. Искра.
— Алиса, — сказал я, не оборачиваясь. — Встань за спину. Зажми уши. Рот открой. И молись, чтобы они умели считать.
Я слышал, как она отошла. Как её спина прижалась к моей. Как она вжала ладони в уши и тихо, еле слышно, застонала.
Газ стоял уже по грудь.
Я ждал.
В красном мерцании оставшихся маячков комната выглядела как декорация к фильму о конце света. Туман, клетки, полуживые лампы. И я посреди всего этого, грязный, вонючий аватар с двумя проводами в руках, стоящий на пороховой бочке.
Красивая смерть. Очень глупая, но красивая.
За дверью ударило.
Гулко, тяжело, как кулаком по стальному листу. Звук прошёл через металл и отдался в полу, в стенах, в моих зубах. Потом лязгнули запоры, один за другим, с тем механическим щелчком, который издают гидравлические фиксаторы при отключении. Раз. Два. Три. Четыре.
Гермодверь дрогнула и поползла вверх.
Медленно, с натугой, сантиметр за сантиметром, открывая щель, из которой ударил белый свет тактических фонарей. Яркий, слепящий после красного полумрака, он резанул по глазам, и я прищурился, но не отвернулся. Сапёр никогда не отворачивается от того, что перед ним.
Первым влетел дрон. Маленький квадрокоптер размером с ладонь, с камерой на подвесе, юркнувший в щель между дверью и полом и зависший под потолком, как механическая стрекоза. Его объектив повернулся ко мне, мигнул красным огоньком и замер.
Потом дверь поднялась достаточно, чтобы пропустить людей.
Двое. Бойцы ЧВК в полной тактической выкладке. Противогазы с панорамными визорами, бронежилеты с керамическими пластинами, короткоствольные автоматы с подствольными фонарями и лазерными целеуказателями. Красные линии лазеров шли через туман, скользнули по клеткам, по каталкам, и нашли меня.
Две красные точки легли на грудь. Одна чуть выше сердца, вторая на живот.
— Контакт, — голос за стеклом противогаза звучал глухо, по-деловому. — Вижу цель. Оружия нет, в руках… провода?
Я стоял неподвижно. Руки разведены. Пять сантиметров между жизнью и взрывом.
Бойцы расступились, и в проём вошёл третий.
Невысокий. Худощавый. Белый халат поверх тёмного костюма, и от этого сочетания веяло чем-то неприятно знакомым, как от врача, который выписывает лекарства, зная, что они не помогут.
Лицо закрывал прозрачный респиратор с массивными фильтрами по бокам, но глаза за стеклом были видны отчётливо. Светлые, водянистые, с тем выражением холодной брезгливости, с каким энтомолог рассматривает таракана, выползшего из-под холодильника.
Полковник Штерн.
Он остановился в трёх шагах от меня. Окинул взглядом комнату, туман, сломанную панель медгазов, свистящую трубку с кислородом, разбитый маячок, провода в моих руках. Глаза задержались на манометре, стрелка которого лежала в красной зоне.
И вернулись ко мне.
— Инженер, я полагаю? — голос через мембрану респиратора звучал глухо и механически, как из старого радиоприёмника. — Ты доставил мне много хлопот. Бросай свои игрушки и ложись на пол. Может быть, я оставлю тебе мозг.
Я не двинулся.
Чуть свёл руки. На сантиметр. Между оголёнными жилами проскочила искра, маленькая, ярко-синяя, с сухим электрическим треском, от которого воздух в помещении словно вздрогнул.
Бойцы дёрнулись. Стволы автоматов качнулись вверх, пальцы побелели на спусковых крючках. Один из них шагнул назад, к двери.
— Стой где стоишь, полковник, — мой голос был хриплым от задержанного дыхания и газа, который всё-таки просачивался в лёгкие, но слова выходили чётко, как пули из нарезного ствола. — В этой комнате тридцать два процента кислорода. Аэрозоль твоего «Морфея» в такой среде классифицируется как объёмно-детонирующая смесь. Знаешь, что это значит? Вакуумная бомба. При замыкании цепи рванёт на четыре кило тротила. Зона поражения, весь твой сектор. Стены бетонные, ударная волна пойдёт по коридорам. Всё, что внутри, превратится в фарш.
Тишина.
Только свист кислорода из сломанной трубки и далёкое шипение «Морфея» из вентиляции. Сирена где-то за стенами продолжала выть, но здесь, в этом кафельном склепе, повисла такая тишина, что я слышал, как бьётся сердце ближайшего бойца ЧВК. Частое, нервное. Сто сорок ударов в минуту, не меньше.
— Ты физику учил, Штерн? — спросил я. — Твои бойцы выстрелят, искра от пули о металл. Я сведу руки, искра от замыкания. Даже если ты просто пернёшь неудачно в своём респираторе, статическое электричество на синтетике халата может дать разряд. И мы взлетим на воздух. Все. Вместе. И весь твой зоопарк, и все твои секреты, и вся твоя карьера разлетятся по джунглям ровным слоем пепла.
Штерн не шевелился. Водянистые глаза за стеклом респиратора смотрели на меня, потом переместились на манометр. Стрелка лежала в красной зоне, прижатая к ограничителю. Потом вернулись к проводам в моих руках.
Он был умный. Это читалось в том, как он считал, быстро, молча, перебирая варианты, как костяшки на счётах. Блеф или нет? Стоит ли рисковать? Сколько стоит этот сектор, оборудование, образцы, данные? Сколько стоит его собственная жизнь?
Подсчеты ему не понравились.
— А теперь, полковник, — сказал я, и искра снова треснула между проводами, синяя, злая, голодная, — давай поговорим о моём питомце. И о том, как мы отсюда выйдем.
Штерн медленно поднял руку. Бойцы ЧВК, которые уже вжимали приклады в плечи и выбирали слабину спусковых крючков, замерли. Стволы опустились на сантиметр. Потом ещё на сантиметр.
Красные точки лазеров дрожали на моей груди, как два больных светлячка.
Штерн смотрел на меня. Я смотрел на Штерна. Между нами висел туман «Морфея», свистел кислород, и пять сантиметров оголенной меди отделяли всех нас от четырёх килограммов тротилового эквивалента.
Мне казалось, или в водянистых глазах за респиратором мелькнуло что-то похожее на интерес?
Глава 19
Я дал ему время просчитать все варианты. Чтобы мысль, так сказать, оформилась.
Пять секунд. Десять. Достаточно, чтобы умный человек понял расклад, а дурак успел сделать глупость. Штерн был умный. Бойцы за его спиной были дураками, но послушными дураками, а это, пожалуй, важнее.
— Ты умный мужик, полковник, — сказал я, и голос через мембрану противогаза звучал глухо, бесчеловечно, как из-под бетонной плиты. — Ты умеешь считать. Взрыв здесь, это конец твоей карьеры. Всего, что ты тут собирал по кусочкам в своих стеклянных клетках.
Я чуть свёл руки. Не до искры, но достаточно, чтобы увидеть, как зрачки Штерна дрогнули, отследив движение.
— Убирай своих псов, — закончил я.
Тишина длилась три