Он преувеличенно вздыхает, но прежде чем успевает возразить мне, телефон в его заднем кармане начинает бешено вибрировать. Я мельком вижу на подсвеченном экране улыбающееся лицо знакомой блондинки — той самой, что одним своим видом способна растопить его ледяную маску.
Кеннеди Райленд — единственная девушка, что может одновременно предложить моему кузену глоток покоя и обречь его на адские муки, и все это — за один вдох.
Пока тело Линкольна расслабляется, когда тот берет трубку, мое собственное напрягается.
Зачем он это делает?
Зачем держать ее рядом, если это причиняет ему такую боль? Сводит с ума? Неужели он всерьез надеется, что его чувства изменятся с годами, если он будет продолжать этот фарс под названием «просто друзья»? Потому что, судя по всему, нихрена не изменятся. Линк любит ее сейчас так же сильно, как и тогда, в шестнадцать, когда его мир рухнул, а сердце разбилось вдребезги.
Я не понимаю.
В нем говорит мазохист, который жаждет быть частью ее жизни любой ценой?
Или в нем говорит мученик?
Кто именно?
Хоть убейте, я не могу понять, почему мой кузен предпочитает жизнь, полную боли, вины и страданий, тогда как мог бы быть вполне счастлив с кем-то другим. Он мог бы выбрать любую, чтобы забыть ту единственную, что для него под запретом, но ничего не делает. Я знаю, он пытался много раз, спал то с одной, то с другой, лишь бы выкинуть Кен из головы, но в итоге всегда придумывает гребаные оправдания, почему эти девушки ему не подходят. Ложь, которой он кормит и себя, и меня. Ему бы просто оттолкнуть ее и покончить с этим. На его месте я бы так и поступил. Кен для меня как сестра, но если бы ее присутствие причиняло мне и толику той боли, с которой мой кузен живет изо дня в день, я бы не задумываясь порвал с ней все связи. Я дорожу своим душевным спокойствием, а Линк уже так долго балансирует над пропастью, что это выше сил любого здравомыслящего человека.
Однажды он сорвется.
И не сможет пережить всего того унижения, что последует за падением.
Когда он кладет трубку, я бросаю на него многозначительный испепеляющий взгляд, ясно давая понять, о чем именно думаю.
— Только не начинай, Кольт, — шепчет он, и стыд уже стирает улыбку, которую вызвал на его лице звонок Кеннеди.
— Тебе пора завязывать с этим дерьмом, Линк.
Его глаза, цвета океанской пучины, прожигают меня такой тоской, что становится трудно дышать.
— Я не могу. Да простит меня Бог, но я не могу.
Любовь — та самая смертельная пуля в сердце — вот что на самом деле не дает ему отпустить ее.
Все из-за этой дурацкой, чертовой любви.
Именно это расточительное чувство заставляет его терпеть самые жестокие муки.
Я не понимаю этого.
Любовь всегда была для меня чуждым понятием. Секс — да, с этим все ясно.
А вот с любовью — не очень.
По пальцам одной руки можно пересчитать людей, кого я, по честному, могу сказать, что люблю. Линк, Кен, Истон и Финн — вот, пожалуй, и все, кто хоть как-то способен пробудить во мне это чувство. Иногда еще и мои сестры, но это сильно зависит от моего настроения. Лишь мои друзья достойны этого чувства, да и то лишь потому, что за ним стоит другое — преданность.
Мое безусловное доверие к ним превосходит любовь — всегда и при любых обстоятельствах.
Они никогда меня не предадут.
Они скорее умрут, чем проявят нелояльность.
Вот что, на мой взгляд, сильнее любой любви, о которой я мог бы когда-либо мечтать или желать.
Мне просто хотелось бы испытывать такую же уверенность в отношении любых других людей в моей жизни, какую я испытываю к ним.
Дело в том, что быть Ричфилдом — значит всегда быть мишенью, и ты никогда не знаешь, кто следующей появится из ниоткуда, чтобы вонзить тебе нож в спину. Жизненный опыт научил меня, что если ты что-то любишь, то становишься уязвим для острого лезвия предательства, которое не преминет нанести свой удар.
Я, может, ничего и не смыслю в любви, но кое-что знаю о предательстве.
И ничто не ранит глубже, чем рана, нанесенная человеком, которого ты любишь.
Глава 6
Кольт
Услышав, что Линкольн с парнями собираются в «Латунную Гильдию» посмотреть выступление Скарлетт, я тут же заявил, что пасую и займусь своими делами. Смотреть на Финна и Стоун, которые не отлипают друг от друга, на Истона, строящего глазки своей новой подружке на сцене, да еще и на всю эту мозголомку с Кен и Линкольном — все это не совсем мое представление о хорошем времяпрепровождении, где ко всему прочему неминуемо объявится мой отец. Уж точно не так я хочу провести пятничный вечер.
Вместо этого я непонятно почему отправляюсь в единственное место, которое обычно стараюсь избегать, в мой дом — родовой особняк Ричфилдов. Его величают жемчужиной Эшвилла: шестьдесят тысяч квадратных футов на восьмидесяти акрах земли, что делает его одним из крупнейших и старейших поместий в стране. Эта чудовищно пафосная громадина, где мне выпало коротать ночи, — воплощение мечты любого историка.
Меня чуть не тошнит от таких комплиментов.
Это не дом.
Это чертова тюрьма, а фамилия Ричфилд — кандалы, что намертво приковали меня к ней.
Благо, я могу бродить по большей его части, не рискуя столкнуться с кем-то из родителей, — маленькая радость в обмен на жизнь в холодном музее.
Не в силах усидеть на месте с мыслью, что сдался и остался здесь, я решаю надеть плавки и отправиться к нашему крытому бассейну — ночной заплыв должен прочистить голову. В последнее время мой разум перегружен чередой проблем, и я предпочту безмятежность, рассекая хлорированную воду, чтобы хоть на минуту избавиться от удушья мрачных мыслей. Грядущее письмо от Общества, визит шерифа, непоколебимое намерение Кен довести дело до замужества — я не могу думать ни о чем другом.
Ну, не совсем.
Золотистые, словно виски, глаза и соблазнительные алые губы тоже не дают мне спать по ночам, но совсем по иным — куда более приятным — причинам.
Будь я хоть немного помозговитее, махнул бы на два часа в Шарлотт, чтобы проверить, не горит ли прекрасная профессорша повторить нашу встречу в переулке. Но, к несчастью, в течении последнего месяца, когда бы я не приезжал, Эмма Харпер попросту не появлялась в