— Он злится не на тебя. Его вывело из себя то, что Стоун сказала, будто мы ничего не сделали, чтобы предотвратить помолвку Кен.
— Говори за себя, — огрызаюсь я, наблюдая, как тень Линкольна удаляется от дома. — Я пытаюсь уговорить ее положить конец этой затее с того самого дня, как она объявила, что выходит замуж за этого придурка.
— Ты не сможешь переубедить ее. Это под силу только ему.
— У ада больше шансов замерзнуть, — грустно отвечаю я, чувствуя, как в животе болезненно завязывается узел.
— Тебе нужно отпустить эту хрень, Кольт.
Истон с силой тушит оставшуюся часть сигареты в пепельнице, полагая, что причина моего неодобрения брака Кен в том, что я все еще питаю к ней чувства.
Если бы только это было возможно.
— Ага, я услышал тебя с первого раза.
— Просто сосредоточься на том, что у тебя на повестке, и оставь Кен в покое.
Его повелительный тон задевает меня за живое.
— Забавно, как некоторые заблуждаются, полагая, что могут мною помыкать. Я сам себе хозяин, понял? Я делаю то, что хочу, и когда хочу. Никогда не забывай об этом.
— Ты мудак. А не сам себе хозяин.
Я, опережая его, показывая ему средний палец и направляюсь к выходу.
— Ты куда это?
— А ты как думаешь? Он нуждается во мне.
Мне не нужно ничего объяснять дальше. Я начинаю поиски своего задумчивого и мрачного кузена в бескрайнем лесу. Когда, наконец, нагоняю его, я не произношу ни слова. Линкольну достаточно знать, что я здесь. Я пошел бы за ним в саму преисподнюю, если бы он попросил. Потому что пока все так и норовят указать на мои недостатки или пытаются переделать меня, мой кузен всегда принимал меня таким, какой я есть.
Принятие в мире, который настойчиво пытается отлить тебя по своему подобию — лишь одна из причин, почему Линкольн лучше большинства из нас.
Пока осенняя листва хрустит под нашими ногами, мои мысли переносятся в другой, безрадостный день, когда мы пробирались через этот самый лес, пытаясь сбежать от уродства нашей жизни и примириться с реальностью того, кто мы есть.
Я пересылаю Кен забавный мем, когда дверь моей спальни с треском распахивается и на пороге застывает моя мать.
— Идем со мной, — приказывает она, щелкнув пальцами.
— Зачем? Куда мы идем? — лепечу я, ошеломленный, убирая телефон. Моя мать почти никогда со мной не разговаривает, уж тем более не заходит в мою комнату по собственной воле.
— Твой кузен нуждается в тебе, — и это все объяснение, что она дает, прежде чем развернуться ко мне спиной.
При любых других обстоятельствах я бы неохотно пошел куда бы то ни было с этой женщиной, но одно упоминание о кузене заставляет меня безропотно последовать за ней. Я спрыгиваю с кровати, хватаю обувь и куртку, на ходу пытаясь одеться, едва поспевая за ее длинными шагами. Мы садимся в машину, и она приказывает водителю ехать к тете Сьерре, на другой конец города. Я стараюсь не ерзать на сиденье, гадая, что же такое случилось с моим кузеном, что потребовало визита от моей матери. Хотя у меня миллион и один вопрос, почти всю дорогу до его дома мы молчим. Что-бы не случилось, это, должно быть, серьезно.
Плечи моей матери кажутся напряженными и одеревеневшими, даже если ее стоическое выражение лица говорит об обратном.
Коллин Ричфилд не проявляет эмоций. Никогда.
«Чувства — для слабаков», — говорит она. «А Ричфилды никогда не бывают слабыми».
Моя старшая сестра Мередит — точная ее копия, холодная и бесчувственная. В прошлом месяце ей исполнилось пятнадцать, на два года больше, чем мне, но по тому, как она идеально копирует нашу мать, можно поклясться, что она отпраздновала свое сорокалетие.
Я знаю, мама хочет, чтобы я был больше похож на сестру, но мне это трудно дается.
Если я нахожу что-то смешным — я смеюсь.
Если я нахожу что-то печальным — я плачу.
Если что-то выводит меня из себя — я кричу и ломаю вещи.
И если я что-то люблю — я это показываю.
Для моей матери такое поведение недопустимо. Она говорит, что во мне слишком много от моего отца, и говорит это так, будто в этом есть что-то плохое. Я не против быть похожим на папу. По крайней мере, он по-прежнему целует меня на ночь, хотя я твержу ему, что для этого я уже слишком взрослый. Он по-прежнему играет со мной в мяч, когда я его прошу, и устраивает сюрпризы в виде походов в кино с обещанием потом поесть вредной еды. Он не стыдится проявлять свои чувства и осыпает меня вниманием и любовью при каждой возможности.
Но все это меняется, когда рядом мама. Тогда он выключает все эмоции для окружающих так же легко, как выключает кран с водой.
Я пытался понять, как он это делает, чтобы тоже так уметь. У меня почти получается, но нужно продолжать практиковаться, чтобы стать в этом искусстве настоящим мастером. Таким образом, когда мама будет рядом, она не будет на меня сердиться, когда я покажу ей, что тоже могу быть каменным.
Она наконец-то будет мной гордиться, а для нее гордость — это самое близкое к чувству любви. Она будет любить меня.
К несчастью для меня, сейчас я не в силах скрыть то, что чувствую. Доказательство тому — мое сердце, которое колотится с бешеной скоростью. Я раз за разом вытираю вспотевшие ладошки о колени, гадая, что же такое произошло с моим кузеном, что даже безупречное самообладание моей матери дало трещину.
— Что случилось с Линком? — спрашиваю я, не в силах больше сдерживаться, но мать отказывается даже взглянуть на меня.
Еще одна жемчужина мудрости от дорогой матушки гласит, что человек должен говорить лишь тогда, когда к нему обращаются. Она убеждена, что посредством наблюдения можно узнать о человеке гораздо больше, чем заполняя время пустой болтовней.
«Слова дешевы и с легкостью искажают истину», — любит говорить она. «Наблюдение же за поступками человека, однако, на вес золота».
— Мам. Зачем мы едем к Линку? — повторяю я, устав от ее молчания.
— Все, что тебе нужно знать, — это то, что ты нужен ему. Вот и все.
— Но зачем?
— Кольт! Хватит вопросов. Если он сочтет нужным рассказать тебе сам, он это сделает. Сейчас от тебя нужно лишь твое присутствие, а не бесконечная болтовня, — отрезает она, переводя взгляд на мелькающие за окном пейзажи. — И помни — долг,