Но прежде чем она успевает ответить, я слышу стоны из-за двери, указывающие, что кто-то покинул вечеринку внизу ради перепихона наверху.
— Кольт, — шепчет Кен, потянув меня за руку. — Нам стоит уйти.
— Ты что, шутишь? И пропустить шоу? Тебе не любопытно, какая чопорная светская львица там развлекается? — спрашиваю я, думая, что такая сочная сплетня может поднять Кен настроение.
— Боже, ты просто невозможный похабник, — корит она меня, но в уголке ее губ появляется слабая улыбка, которой там до сих пор не было.
— Да ладно, Кен. Всего один крошечный взгляд, чтобы узнать, кто это.
— Ладно. Только один быстрый взгляд, но я сбегу, если они заметят, что мы подглядываем.
— Не заметят, — подмигиваю я.
Медленно-медленно я поворачиваю ручку, довольный, что в своей поспешности потрахаться парочка забыла запереть дверь. Стараясь не издавать ни звука, я приоткрываю ее ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Увидев в зеркале ванной знакомое отражение, все мое тело каменеет.
Ничто не могло подготовить меня к этому.
С платьем, задранным до пояса, жену нового окружного прокурора долбит сзади не кто иной, как мой гребаный отец. Все мое тело трясется от ярости, пока я слышу, как она стонет от наслаждения, крича, что кончает, в то время как глаза моего отца плотно закрыты, а на его лице — выражение, непохожее ни на что, виденное мной прежде. Он не выглядит так, будто находится в пучине страсти. Он выглядит злым. Настолько чертовски злым, что все, что он может делать, — это наказывать женщину под ним, вгоняя в нее свой член.
Кеннеди отводит мою руку от двери, закрывая ее. Я понимаю, что это теперь я плачу, только когда она стирает слезы с моего лица. Она хватает меня за руку, и в моем кататоническом состоянии я следую за ней вниз.
Помимо Линкольна, я думал, что мой отец не способен на дурной поступок.
Как он мог, черт возьми, сделать такое?
Как он мог сделать это с нашей семьей? С моей матерью?
Со мной?!
Я все еще пытаюсь осмыслить увиденное, когда внезапно сама Снежная Королева появляется перед нами, словно каким-то образом услышала мой мысленный крик о ней.
— Кеннеди. Кольт, — холодно приветствует она. — Ты не видели своего отца? Никак не могу его найти.
В ответ глаза Кеннеди инстинктивно устремляются наверх, по лестнице, а я просто стою в оцепенении.
Я не могу позволить ей подняться туда.
У нас с матерью могут быть сложные отношения, но она все еще моя мать. Я не могу позволить ей увидеть то, что только что увидел сам.
Просто не могу.
Когда она проходит мимо нас, уже положив руку на перила, чтобы подняться наверх, я хватаю ее за запястье, преграждая путь.
— Мама, не надо.
Не знаю, то ли дело в том, что я назвал ее мамой — чего я никогда не делаю — то ли в потрясении, читающемся в моих глазах, но этого достаточно, чтобы она отступила на шаг. Ее голубой взгляд переходит с меня на Кен, и хотя она выглядит как точно та же холодная женщина, что родила меня, за ее ледяным взглядом появляется что-то, что очень похоже на страдание. Кажется, в последнее время все, кто мне дорог, страдают от одного и того же недуга. Настолько, что я стал экспертом в распознавании горя, и сейчас я ясно вижу его в глазах моей матери.
— Неважно, — наконец говорит она, выпрямляя спину. — Уверена, он найдет меня. Рано или поздно.
Без лишних слов она разворачивается и возвращается на вечеринку, словно этой неловкой минуты никогда и не было. Мой разум цепенеет как от ее реакции, так и от поведения отца.
— Как думаешь, она знает? — спрашиваю я нехарактерно молчаливую Кен, стоящую рядом.
Кен переплетает свои пальцы с моими, нежно сжимает мою руку и кладет голову мне на плечо.
— Я успела узнать о тете Коллин одну вещь: она знает все. Даже те секреты, что мы пытаемся скрыть от самих себя.
Я притягиваю Эмму к себе одной рукой, другой сбрасывая с ее лица густые волосы. Она мгновенно тает в моих объятиях, вздыхая во сне, уверенная, что в моих руках она всегда в безопасности. К тому времени, как мы добрались до моей комнаты, она была уже изрядно навеселье и смертельно уставшая. Я бы предпочел два часа ехать обратно в Шарлотт, но она была слишком измотана и нуждалась во сне.
Я откидываюсь на подушку, уставившись в потолок, желая изгнать из памяти воспоминания о прошлом. К несчастью для меня, сейчас мой разум — это минное поле тревожных мыслей, не дающих мне уснуть, и все потому, что мой отец решил поделиться со мной своей гребаной мудростью.
«Никогда не люби женщину, которая не может ответить тебя взаимностью. Если уж решишься отдать свое сердце, убедись, что та, кого ты любишь, напоминает тебе, что у тебя все еще есть душа, вместо того чтобы заставлять тебя принести ее в жертву. Поверь, сынок, твоя душа — слишком высокая цена, чтобы расплачиваться ею во имя любви.»
Когда проходит еще полчаса, а я так и не могу сомкнуть глаз, я сдаюсь. Поцеловав Эмму в висок, я осторожно высвобождаюсь, стараясь не разбудить ее. Подумав, что плавание утомит мое тело и, надеюсь, прояснит голову, я направляюсь к бассейну на раннюю утреннюю тренировку. Но, проходя мимо кабинета отца, замираю на месте, услышав его плач.
— Я больше не могу этого выносить. Я медленно умираю изнутри, Коллин. Прошу, умоляю тебя. Позволь мне поговорить с ними. Объяснить. Мне это нужно, Коллин. Пожалуйста.
Я молча стою в дверном проеме, через узкую щель видя своего отца на коленях, его голова покоится на коленях матери. Кажется, он протрезвел с тех пор, как я видел его в лабиринте, но мука в его голосе так же ощутима, как и тогда. Однако не отец на коленях вызывает у меня недоумение. Меня смущает та нежная любовь, с которой мать убирает волосы с его лица — совсем как я делал с Эммой всего несколько минут назад. За мои двадцать два года жизни я никогда не видел, чтобы они делили хотя бы одно объятие, один поцелуй, что-то, что говорило бы о какой-либо привязанности между ними. С тем, как отец трахал все, что движется, и с равнодушием матери к его похождениям, я всегда предполагал, что их брак — фикция.
Но, глядя на них сейчас, понимаю, что не мог ошибаться сильнее.
— Пожалуйста, — продолжает умолять он, —