Саванна была едва в сознании, когда мы добрались до больницы. Ее кожа побледнела, губы пересохли, голос пропал. Я держал ее за руку всю дорогу, даже когда она не отвела мою.
Я держался на расстоянии, пока медсестры снимали с нее платье, но в ту секунду, когда я увидел синяки, образовавшиеся у нее на шее, мне пришлось отвести взгляд. Я снова оглянулся, не желая пропустить ничего из того, что происходило. Все, через что она проходила.
Это была моя вина, что она прошла через это. Я должен был быть там.
Затем я увидел их.
Шрамы.
Приподнятые и злые, охватывающие ее ребра, бедра, верхнюю часть бедер. Не свежие, не новые — старые. Раны, которые зажили неправильно. Раны, которым на самом деле вообще не позволяли заживать. Я чувствовал их, но, стоя под флуоресцентными лампами, которые были такими неумолимыми, я видел каждую из них. Ярко.
И тогда ярость вернулась.
Это сделал Брюс.
Его ли рукой или по его приказу — он позволил этому случиться с ней.
И за это я бы убил его.
Не быстро. Не милосердно. Но медленно. Кусочек за кусочком. Я бы позаботился о том, чтобы его последний вздох был пропитан сожалением. И я смотрел, как свет покидает его глаза, зная, что это я забрал его.
Но прямо сейчас я не мог думать об этом.
Потому что она была здесь. В этой постели. Едва дыша. И я не знал, посмотрит ли она когда-нибудь на меня так же снова.
Всего несколько часов назад она смеялась вместе со мной, завернутая в бархат, ее губы шептали мне на ухо то, что до сих пор не покинуло мою кожу. Она позволила мне увидеть ее снова — не только ее тело, но и ее боль. Ее стены рухнули ради меня.
Я сидел рядом с ней и смотрел, как мигают мониторы. Каждый вдох на учете. Каждый удар под наблюдением. Машины отслеживали состояние ее тела, но никто не мог измерить ущерб, нанесенный ее доверию. Ущерб, который я причинил. Ущерб, о котором она до сих пор не знала.
Она проспала почти семнадцать часов, а я ни разу не отходил от нее.
Когда дверь со скрипом отворилась и вошла медсестра, я не пошевелился. Я остался там, наблюдая, как поднимается и опускается ее грудь, надеясь на что-нибудь — на что угодно.
Дверь открылась, и вошла молодая женщина. — Мисс Синклер, — мягко произнесла медсестра с блокнотом в руке.
Саванна пошевелилась.
Ее ресницы дрогнули один раз, затем еще раз, медленно и неуверенно, как будто даже пробуждение требовало усилий. Она моргнула, ее взгляд рассеянно блуждал по потолку. Дезориентирована.
— Привет всем, — продолжила медсестра с мягкой улыбкой. — Меня зовут Джули. Как ты думаешь, ты можешь ответить мне на несколько вопросов?
Глаза Саванны встретились с моими.
— Только если ты готова к этому, — сказал я ей низким голосом. Я мягко сжал ее руку, надеясь, что это напомнит ей, что она не одна. Я бы остался здесь еще на семнадцать часов, если бы ей это было нужно.
Она ничего не сказала. Просто медленно кивнула, затем снова обратила внимание на медсестру.
Джули спросила ее имя. Дату. Где она была. Кто президент. И Саванна ответила на все — спокойно, четко, каждое слово звучало чуть сильнее предыдущего. По тому, как она морщилась, я понял, что говорить было больно. Но с каждым ответом мне становилось немного легче дышать.
Она все еще была там.
Все еще сражалась.
После еще нескольких проверок и пометок, сделанных в ее карте, медсестра удовлетворенно кивнула.
— Отлично. Похоже, тебя скоро можно будет выписать. Давай попробуем поднять тебя и пошевелить. Если ты сможешь встать и сделать несколько шагов, я позову доктора, чтобы он отпустил тебя домой.
Она подошла к краю кровати и осторожно откинула одеяло.
Вот тогда-то я и увидел это.
Изменение выражения лица Саванны. Шок. То, как напряглись ее плечи и опустились глаза, отказываясь встречаться со мной взглядом. Она только сейчас поняла, во что была одета. Больше никаких бархатных платьев. Никаких доспехов. Только больничный халат.
Я почувствовал, как все стены снова поднимаются.
Она отвернулась.
Не смотрела на меня.
Я встал и подошел к краю кровати, готовый помочь ей сесть. Она не остановила меня, но и не обратила на меня внимания. Я не знал, было ли ей стыдно. Или она злилась. Или она уже решила, что больше не будет со мной разговаривать, потому что я позволил этому случиться.
Холодная правда заключалась в том, что я не мог винить ее в любом случае.
Бен встал, когда увидел, что она переодевается, тихо извинился, бросив взгляд в сторону коридора, давая ей уединение, которого она заслуживала.
Саванна поднялась на ноги медленно, осторожно, как будто заново училась двигаться. Я держался рядом — достаточно близко, чтобы подхватить ее, если она споткнется, но не настолько близко, чтобы она почувствовала себя запертой в клетке.
Она не споткнулась.
Она прошла через комнату, в туалет и обратно совершенно самостоятельно. Ее шаги были медленными, дыхание размеренным, но она сделала это.
И я не смог сдержать небольшой прилив гордости, который поднялся в моей груди.
После всего, через что ей пришлось пройти — всего — она все еще стояла на ногах. Все еще сражаясь.
Медсестра сделала несколько пометок, мягко улыбнулась и объявила, что получит документы о выписке, прежде чем выйти из палаты.
Бен появился мгновением позже, проскользнув обратно в то же помещение, в котором он его оставил. Он ничего не сказал, просто снова занял свое место напротив нас, устраиваясь поудобнее, как будто планировал оставаться здесь столько, сколько ей нужно.
Последовавшее за этим молчание не было неловким — не совсем, — но оно затянулось всего на несколько секунд дольше, чем было удобно. Такая тишина, наполненная вещами, которые никто толком не знал, как сказать.
Затем сквозь шум прорвался голос Саванны.
— Прости, — прошептала она хриплым голосом, как будто ей было больно даже говорить.
Я посмотрел на нее, нахмурив брови.
Прости?
Но ответил Бен.
— Нет, — тихо сказал он. — Это ты прости. Я не должен был подпускать его так близко. Я знал, что он там. Я просто… Я думал, ты с Джаксом. Пока не увидел, что это не так.
Ближе к концу его голос слегка дрогнул, и именно тогда я по-настоящему посмотрел на него.
Он выглядел измученным.
Не только физически, но и до мозга костей — как будто груз неудачи