По лесной дороге проехала громоздкая телега с певучей бабой, но вместо того, чтобы напроситься к ней в попутчики, Лида зажала Гнатушке рот и стала пробираться в чащу. Ей бы только передохнуть несколько дней, никого не видеть, никому не врать. В кармане фуфайки еще есть спички и соль, горстка риса, несколько картофелин. Она сварит в ковшике кашу, для сладости накидает туда ягод, мяты. Сначала накормит сына, потом будет думать про важное. Наглая ветка хлестнула ее по лицу, оцарапала щеку. Из-под ног метнулась ящерица, скрылась в кустах. Значит, вода недалеко. Лидочка разулась, повесила ботинки на шею, а фуфайку повязала на пояс, усадила сына на спину, на валик, нырнула в лесную пучину. Справа остались старожилы дубы с их шепелявыми советами, слева подмигнула ржавым боком усыхавшая ольха. Синие ели выстроились полукругом и кормили белок, от солнечного лучика оторвалась золотая паутинка и все никак не хотела тухнуть. Треск, стрекот, уханье и писк заглушали шаги, дорога осталась далеко позади, ноги радовались пружинистому мху или мягкой, приветливой траве. Она шла долго, или так только казалось, ходьба утомляла тело, но успокаивала голову. Лесные запахи выставили вон воспоминания о приторных Ларискиных духах, о тухлой угольной каптерке, где пришлось долго прятаться перед тем, как…
Через час или полтора затекшая спина потребовала передыха, Лидия спустила Игната на землю, полезла в кусты собирать землянику и тут же наткнулась на большое семейство грибов. Осталось только развести костерок и поджарить их на палочке, а потом все-таки соорудить силки. Солнце потрепало верхушки берез и ушло на запад, скоро закат, самое время развести огонек и устраиваться на ночлег. Она распрямила плечи, вдохнула полную грудь терпкой лесной свежести… и тут ее убил Степан Чумков.
Глава 9
Егерскому сыну Турсыну Бахадурову повезло проучиться четыре года в русской школе многолюдной оренбургской станицы Спасской. Там русский язык стал для него наравне с родным, благодаря чему карьера нынче обещала вырасти знойной красавицей, а не рядовой замарашкой. Турсын сызмальства ненавидел все скучное и трусливое, оттого и сбежал из отцовского дома. Он промышлял извозом, но кормился древним, как сама степь, барымтачеством [23]. По этой причине и не побоялся связаться с бузотерами, как их называл тогда уездный урядник Самоедов. (Кстати, откуда взялась его смешная фамилия? Мало верилось, что предки усатого крикуна урядника в старину пожирали трупы врагов или, того хуже, своих погибших вождей.)
В степи, с конями, с джигитским братством жилось намного веселее. Со временем любопытство и лихая голова завели Турсына в повстанческий отряд под предводительством бесстрашного, но отнюдь не сорвиголового Амангельды Иманова, Им пришелся не по душе царский указ о мобилизации инородцев, потом вспомнились прочие обиды от властей, и в итоге повстанцы изрядно пошумели в азиатских владениях российского самодержца. В шестнадцатом у них получилось сковырнуть старый порядок в Тургайской области и раскочегарить соседние: Семиреченскую, Туркестанскую, Закаспийскую – в общем, всю имперскую азиатчину.
Казачье ополчение и армейские полки с пулеметами легко справились с мятежниками, пару сотен казнили, тысячи обездолили, но всех под корень так и не извели. Например, Турсын со своей ватагой до самой Октябрьской революции летал по степи, кусал за бока неповоротливых генералов, захватывал аулы и станицы, потом отступал, но в плен и на виселицу так и не попал. Они кочевали своим собственным маленьким государством, избирали угодных вождей, взимали подати, платили жалованье. Он полюбил воевать, выстраивать стратегии, искать ходы-выходы и между делом обнаружил в себе талант ладить с людьми. Степняки попадались всякие, одного требовалось припугнуть, другому – залезть в душу и в пустой казан. У Бахадурова здорово получалось шевелить чужие, закосневшие от безделья и беспросветности мозги, встряхивать всю черепушку целиком, выкидывать из нее лежалый мусор, наводить порядок. Этот навык оказался самым ценным для карьеры в Красной армии.
Революция в тот момент принимала всех без оглядки, на грани бытия с небытием молодая советская власть не строила из себя разборчивую невесту. Турсыну она тоже обрадовалась, даже выдала винтовку в знак особого доверия. Оружия хватало не всем – он выделился или просто повезло, и это стало хорошей прелюдией к судьбе. Если молодой барымтач Бахадуров, вступая под красные знамена, и не все понимал из большевистских словопрений, то его отменно просветили погони за беляками по бесконечной Сары-Арке, сражения в Сергиополе, Лепсах, Казалинске, потом под Кокандом, Бухарой, снова в Семиречье и еще одному Аллаху ведомо где.
Поначалу думалось, что с его хваткой, удалью и везением получится сделать военную карьеру, но большая часть командного табуна – три четверти офицеров – пришли в РККА из царской армии, они учились батальному искусству в академиях, потом набивали руку на фронтах японской и германской. Турсын сразу понял, что с такими не стоило байговать [24]. Но имелись в этом неудобном для большевиков моменте и маленькие плюсы: красное руководство не больно доверяло бывшим золотопогонникам, поэтому к каждому офицеру приставляло соглядатая из своих, проверенных, при этом наделяло неограниченными полномочиями. У соправителей спрашивали совета в построении хитроумных тактик, к ним прибегали для судейства в кадровых неурядицах, они присутствовали на всех совещаниях, даже непозволительно секретных, и знали, какого цвета нижнее белье у самого верхнего чина. На это место вполне мог сгодиться и красноармеец Бахадуров, хоть его мало интересовали подштанники, а больше – служилое ремесло. Он решил пробиваться в ряды комиссаров. Справиться оказалось довольно просто: выходец из низов, притом инородец, закаленный мятежами и затяжными битвами с басмачеством. Комиссарствовать понравилось меньше, чем командовать, но больше, нежели конокрадствовать, руководство РККА его ценило, солдаты слушались, а самое главное – красные уверенно побеждали беляков.
Наконец все затихло: казачьи полки ушли в Китай, прихватив с собой господ, купцов и баев. Степной пожар потушен, пора сеять семена для нового урожая. Однако Турсын ничего не умел, только красть коней и воевать, поэтому он остался на службе все в той же комиссарской должности. Со временем стало казаться, что фуражка прочно приросла к невысокому смуглому лбу, а глаза – раскосые, лихо нацелившиеся к вискам – будто плохо видели без ее привычного козырька.
В двадцать шестом ему исполнилось уже тридцать пять, но завести семью как-то не хватило времени. Причиной тому вряд ли служил тонкий шрам через левую щеку и покосившийся оттого рот. Скорее иное: молодые девчонки смотрели на него как на старика, а те, что постарше, уже давно нянчили детишек от других. Эх, женское сердце – это не белогвардейский разъезд и не казачья станица, его винтовкой или саблей не завоевать! Об этом он печалился, распивая вторую бутыль с новым командиром – Степаном Чумковым. Они присели на обеденный перерыв, но все никак не могли встать.
– Мне чудится, Тор… Тыр… Турсын Семига… Сенбигалиич, что вы изволите кокетничать. Бравый офицер, не инвалид, коммунист – не думаю, чтобы вы не имели успеха у товарищей противоположного пола.
– А у вас как сложилась личная жизнь, Степан Гаврилыч?
Чумков смекнул, что весь этот разговор не для жалоб на сердечную неустроенность, а чтобы вызнать про тыловые укрепления нового комполка. От этого открытия внутри не зародилось никакой неприятности. Досаждало совсем иное: сотрапезник по-русски изъяснялся совершенно свободно, имя-отчество командира скатывалось с его губ, как саночки со снежной горки. Сам же Степан не мог даже обратиться к тому без запинания. Это стыдно. Надо зубрить и вообще неплохо бы выучить язык, раз пришлось служить в здешних местах.
– У меня нет личной жизни, у меня только семейная. Я… – Он хотел снова назвать комиссара по имени, но передумал, ограничился безличной формой: – Я уже восемь лет как счастливый женатик. Учудился с первого взгляда. Моя Тамила – бриллиант, дай бог и вам такую расчудесицу.
– Иншалла! – Бахадуров разлил, поднял свой стаканчик, они выпили. – Знаете что, Степан Гаврилыч, не надо называть меня по отчеству, да? Вижу, трудно вам. Запомните одно имя – Турсын.
– Тогда и вы меня – просто Степаном. При рядовых, конечно, по званию, а так можно и Степкой. – Он протянул руку и рассмеялся.
– Лады. – Рукопожатие показалось излишне крепким, как будто комиссар, по-новому политрук,