Пока я размышляла над ответом, из соседней комнаты появился брат. Очевидно, он все слышал. Не замечая меня, он подошел к жене, опустился рядом и сжал ее сцепленные на коленях руки, а затем уткнулся в них лицом. Я замешкалась, не зная, уйти или остаться. Наконец он поднял к ней осунувшееся лицо и хрипло прошептал:
– Мэри, Мэри, прежде ты ничего подобного не говорила! Ты больше мне не доверяешь? У себя на родине ты сказала, что готова принять мою расу и национальность. Если это невозможно… по истечении года мы бросим все и уедем. Я стану американцем, как ты. А если и это невозможно, мы поселимся где-нибудь в другой стране, примем другую расу… что угодно, лишь бы не разлучаться. О, не сомневайся во мне, любимая!
Вот что мне удалось разобрать из его слов, сказанных по-китайски. Затем брат стал что-то нашептывать ей на иностранном языке. Не знаю, что именно, только жена его улыбнулась, и я поняла: ради моего брата она готова вытерпеть гораздо больше. Чужестранка склонила голову ему на плечо, и они погрузились в трепетное молчание.
Мне стало неловко и дальше присутствовать при столь открытом проявлении чувств. Поэтому я тихонько выскользнула и отвела душу, устроив нагоняй рабыням, которые подглядывали за иностранкой через ворота. Наложниц я, разумеется, выбранить не могла, однако постаралась, чтобы они тоже меня услышали. К сожалению, от них не стоило ничего ждать, кроме невежества и бесстыдства. Толстая Вторая жена, с причмокиванием жуя лепешку, сказала:
– Если у человека столь нелепый и варварский вид, неудивительно, что над ним смеются!
– Она такой же человек, и у нее тоже есть чувства, – как можно строже ответила я.
Вторая жена только пожала толстыми плечами и, вытерев пальцы о рукав, продолжила жевать.
Я вышла, кипя от негодования, и лишь на полпути к дому поняла, что злюсь не на жену брата, а из чувства солидарности с ней.
18
И вот, сестра, произошло то, чего мы совсем не желали: она беременна! Ей стало известно об этом еще некоторое время назад, но из странной западной скромности она сообщила новость моему брату только сейчас, а он рассказал мне.
Мы не видим здесь повода для радости. Моя мать, едва услышала, слегла в постель от горя и не встает. Ее хрупкое здоровье не вынесло тяжести разочарования. Ты знаешь, как она ждала первого внука, плоть от плоти своего сына. А теперь ее надеждам не суждено сбыться, ибо этот ребенок никогда не станет ей внуком, и она уверена, что брат только впустую растратил силы.
Итак, я отправилась к матери. Она неподвижно лежала в постели и лишь на секунду приоткрыла глаза при моем появлении. Я молча села рядом. Внезапно ее лицо приобрело зловещий пепельный оттенок, как в прошлый раз, а дыхание сделалось тяжелым.
Я испуганно хлопнула в ладоши, чтобы позвать служанку. Спустя мгновение прибежала Ван Да Ма с дымящейся трубкой для курения опиума. Мать схватила ее и сделала несколько отчаянных затяжек. Через некоторое время боль утихла.
От увиденного мне стало не по себе. Очевидно, мать часто испытывала подобные мучения, раз опиумную трубку и зажженную лампу держали наготове. Когда я попыталась об этом заговорить, мама резко меня перебила:
– Пустяки. Не докучай мне.
И больше не проронила ни слова. Я посидела рядом с ней еще какое-то время, затем поклонилась и ушла. Проходя через двор для прислуги, я расспросила Ван Да Ма насчет состояния матери. Она покачала головой.
– Первая жена страдает так по многу раз за день – на пальцах не перечесть. Боль время от времени появлялась и раньше, уже много лет, но, как вы сами знаете, достопочтенная никогда о себе не говорит. А из-за тягот, свалившихся на нее за последний год, приступы стали постоянными. Я всегда рядом с ней и вижу, как сереет ее лицо. Как оно искажается от боли по утрам, когда я приношу чай. До сих пор ее поддерживала хоть какая-то надежда, а теперь и она рухнула, как дерево, у которого подрубили последний корень.
Ван Да Ма подняла уголок синего фартука, вытерла сначала один глаз, потом другой и вздохнула.
Ах, мне хорошо известно, какую надежду питала моя мать! Я ничего не ответила и лишь дома со слезами на глазах обо всем рассказала мужу, умоляя его поехать со мной к маме. Он советовал повременить.
– Принуждением мы ничего не добьемся, станет только хуже. Выбери подходящий момент и уговори ее обратиться к врачу. Остальное не в твоей власти.
Знаю, он всегда прав! Однако меня не покидают дурные предчувствия.
* * *
Отца, похоже, обрадовало известие о том, что у иностранки будет ребенок.
– Так-так! – воскликнул он. – Теперь у нас появится маленький чужестранчик. Вот забавно! Новая игрушка! Назовем его Маленьким Шутом, будет нас веселить.
Брат при этих словах процедил что-то себе под нос. Я замечаю, что в душе он начинает испытывать ненависть к отцу.
Иностранка же позабыла о своих горестях. Когда я пришла с поздравлениями, она напевала странную, режущую слух мелодию. В ответ на мой вопрос жена брата пояснила, что это колыбельная для ребенка. Я гадала, найдется ли хоть один ребенок, способный под нее заснуть.
Их с братом любовь снова окрепла. Она больше не помнит о том, как жаловалась мне. Теперь в ожидании ребенка мысли ее заняты одним.
В глубине души мне не терпится увидеть их малыша. Я уверена, что он не сравнится по красоте с моим сыном. Возможно, это и вовсе будет девочка с такими же огненно-желтыми волосами, как у матери. О, бедный мой брат!
Он так несчастен. Теперь, когда ребенок должен вот-вот родиться, брат еще сильнее озабочен тем, чтобы узаконить положение своей жены. Он ежедневно поднимает этот вопрос в разговорах с отцом. Тот лишь отделывается улыбкой или заводит речь о посторонних вещах.
Брат намерен вынести дело на семейный совет во время следующего праздника, когда весь клан соберется перед священными табличками предков. Он хочет, чтобы его ребенок появился на свет в качестве законного наследника. Конечно, если родится девочка, это не будет иметь никакого значения. Так или иначе, нам не дано заглянуть в будущее.
* * *
Наступил одиннадцатый месяц года. Земля укрыта снегом; ветви бамбука в саду прогибаются под его тяжестью и качаются от ветра, напоминая вспененные морские волны. Беременность жены моего брата