В полночь я сидела одна у маминой постели. Мама лежала неподвижно, как и последние десять дней, словно бронзовая статуя. Она не разговаривала и не ела. Ее душа уже услышала призыв свыше, и только сердце продолжало биться, слабея с каждым ударом.
Когда наступил предрассветный час, я с ужасом заметила в ней перемену и, хлопнув в ладоши, велела рабыне позвать моего брата. Тот дежурил в передней, готовый явиться по первому зову. Он вошел, с тревогой глянул на мать и прошептал:
– Конец близок. Пусть кто-нибудь сходит за отцом.
Он сделал знак Ван Да Ма, которая стояла возле кровати и утирала слезы. Служанка вышла исполнить приказ, а мы молча ждали, в страхе держась за руки.
Внезапно мама как будто очнулась, повернула голову и воззрилась на нас. Затем медленно подняла руки, словно удерживая в них тяжелую ношу, и дважды глубоко вздохнула. Потом руки ее упали, и она испустила дух – так же безмолвно, как жила.
Когда вошел отец – все еще заспанный, в наспех накинутой одежде, – мы сообщили ему о случившемся. Стоя возле кровати, он испуганно глядел на свою жену. В глубине души она всегда внушала ему страх. Наконец он по-детски залился слезами, громко причитая:
– Ах, моя добрая жена… добрая жена!
Брат осторожно вывел его из комнаты, успокоил и велел Ван Да Ма принести вино.
Оставшись с мамой наедине, я вновь посмотрела на холодное, неподвижное лицо. Никто, кроме меня, не знал ее по-настоящему. Сердце мое исходило жгучими слезами. Наконец я медленно задернула полог и оставила мать в одиночестве, которое сопровождало ее всю жизнь.
Ох, мама, мама!..
Мы натерли ее тело маслом из цветков аканта, обернули в несколько слоев желтого шелка и поместили в один из двух больших гробов, изготовленных для них с отцом из стволов огромных камфорных деревьев много лет назад, после смерти его родителей. Веки ее мы накрыли священными нефритовыми камнями.
После того как гроб запечатали, мы послали за прорицателем, чтобы по его совету выбрать наиболее благоприятный день для похорон. Изучив книгу звезд, он назвал шестой день шестого месяца нового года.
Тогда мы позвали священников, и те явились в своих желто-алых одеждах. Под печальную музыку флейт мы торжественно сопроводили покойницу в храм – дожидаться дня погребения.
Там она и лежит под присмотром богов, среди тишины и вековой пыли. Ни один звук не потревожит ее вечного сна; только приглушенные песнопения жрецов будут звучать на рассвете и в сумерках, а по ночам – одинокие удары храмового колокола, отбиваемые через большие промежутки времени.
Я не могу думать ни о ком, кроме нее.
19
Неужели минуло четыре месяца, сестра? Я ношу в волосах белый шнурок в знак траура по своей достопочтенной матери. Моя жизнь идет своим чередом, однако я уже не та, что прежде. Боги отняли источник моего существования, отрезали плоть, давшую начало моей плоти, и кость, из которой сделаны мои кости. Рана моя не перестает кровоточить.
И все-таки я думаю вот о чем: если главному желанию матери не было суждено исполниться, возможно, боги проявили милосердие, забрав ее из переменчивого мира, который она не могла понять? Для нее настали трудные времена. Да и как бы она вынесла то, что произошло дальше? Впрочем, обо всем по порядку, сестра.
Едва похоронная процессия миновала главные ворота, наложницы затеяли ожесточенный спор из-за того, кто теперь станет первой женой. Каждая из них стремилась занять место моей матери и получить вожделенное право надевать красное, чего им, как наложницам, не дозволялось. Каждая мечтала, чтобы ее гроб со всеми почестями пронесли через главный вход, ибо, как ты знаешь, сестра, гроб наложницы выносят только через боковые ворота. Каждая стремилась перещеголять другую в надежде заново привлечь внимание отца.
Говоря «каждая», я забываю о Ламэй.
Многие месяцы, растянувшиеся на несколько лет, она провела в семейном поместье за городом, и мы, сраженные тяжкой утратой, забыли сообщить ей о маминой смерти. Новость дошла до нее через отцовского управляющего только спустя десять дней. Все эти годы, с тех самых пор как прошел слух о новой наложнице, Ламэй жила совсем одна, не считая прислуги и сына. Правда, отцовское намерение так и не осуществилось. Он утратил интерес еще до окончания переговоров и решил, что женщина не стоит тех денег, которые за нее просят. Несмотря на это, Ламэй не смогла забыть, что отец хотел променять ее на другую, и осталась в деревне. Сам же он, испытывая неприязнь к сельской жизни, там не бывал.
Получив известие о маминой смерти, Ламэй тотчас приехала и поспешила в храм, где покоятся бренные останки усопшей, молча припала к гробу и плакала три дня, отказываясь от пищи. Когда я узнала об этом из уст Ван Да Ма, то отправилась туда, заключила ее в объятия и забрала к себе домой.
Ламэй сильно изменилась. От прежней веселости и беззаботности не осталось следа. Она больше не одевается в яркие шелка, ведет себя сдержанно и мало говорит. Услышав о спорах наложниц между собой, она презрительно поджала бескровные губы. Похоже, только ей не хочется стать Первой женой.
Она избегает любых упоминаний о моем отце. Говорят, она поклялась отравить себя, если он посмеет еще раз к ней приблизиться. Вот так ее любовь переросла в ненависть.
Известие о том, что мой брат женился на иностранке, она встретила молча, словно мои слова до нее не дошли. Когда я вновь заговорила об этом, Ламэй равнодушно выслушала меня и ответила тихим и острым, как лед, голосом:
– К чему столько шума и разговоров о том, что заложено природой? Разве при таком отце стоит ждать верности от сына? Он в плену страсти. Я знаю, как это бывает. Погоди, вот родится ребенок, и все ее очарование слетит, как обложка слетает с книги. Разве он захочет читать такую книгу, даже если в ней говорится о любви?
И Ламэй утратила интерес к дальнейшему обсуждению. За четыре дня, проведенных в моем доме, она больше не упоминала и об отце. Былая веселость и жажда любви покинули ее. Осталась только злоба на весь мир, холодная и полная змеиного яда. Временами она меня пугала. Уже после отъезда Ламэй я поведала о своих страхах мужу. Он долгое время держал мою руку в своих ладонях и наконец сказал:
– Она отвергнутая женщина. У нас