Он себя совсем не бережет. Изо дня в день, когда в прохладные утренние часы я приношу горячий чай, мой супруг берет его, не отрываясь от книги. Зачем тогда отправлять на рассвете служанку, чтобы она купила свежий жасмин для моих волос? Его аромат все равно не пробьется через страницы иностранной книги. В отсутствие мужа я возвращалась в кабинет проверить, выпил ли он чай, – в большинстве случаев он даже не снимал крышку с пиалы, и чайные листья спокойно плавают в бледной жидкости. Его интересуют только книги.
Припомнив мамины уроки относительно того, как доставить удовольствие мужу, я попыталась соблазнить его изысканными яствами и отправила служанку купить свежезабитую курицу, бамбуковые побеги из Ханчжоу, окуня, имбирь, коричневый сахар и соевый соус. Я готовила все утро, тщательно следуя советам и стараясь не упустить ничего, что сделало бы вкус более насыщенным и утонченным. Покончив с приготовлениями, я приказала подать блюда в конце трапезы, чтобы супруг мой воскликнул:
– Ах, лучшее оставили напоследок! Вот угощение, достойное императора!
Увы, поданные кушанья были приняты без лишних слов, как часть обычной трапезы. Муж едва к ним притронулся. Я с нетерпением наблюдала за ним, но он молча жевал бамбуковые побеги, словно капусту с огорода!
Той ночью, когда боль разочарования утихла, я сказала себе: «Просто-напросто у него другие предпочтения в еде. И раз уж он никогда не говорит, что ему нравится, я пошлю кого-нибудь к его матери узнать, что он любил в детстве».
Я отправила служанку, которая вернулась с таким ответом:
– Прежде чем отправиться за четыре моря, он любил хорошо прожаренное утиное мясо в соусе из дикого боярышника. Но за годы употребления варварской полусырой пищи западных людей он утратил вкус к изысканным блюдам.
Поэтому я оставила дальнейшие попытки. Мой муж ничего от меня не хочет. Ему не нужно ничего, что я готова предложить.
* * *
Однажды вечером, через две недели после переезда в новый дом, мы сидели в гостиной. Он читал одну из своих толстых книг. Проходя мимо, я увидела на открытой странице изображение человеческой фигуры в полный рост. К моему ужасу, у нее не было кожи, только окровавленная плоть! Меня глубоко потрясло, что муж читает подобные вещи, однако я не решилась его об этом спросить.
Сидя в нелепом плетеном кресле и держа спину прямо – потому что откидываться назад в присутствии других считалось неприличным, – я с тоской думала о материнском доме. В этот час все наложницы вместе с шумной ватагой ребятишек собираются за ужином при мерцающем свете свечей. Моя мать на своем месте во главе стола. Под ее руководством слуги расставляют миски с овощами и дымящимся рисом, раздают палочки. Все увлеченно принимаются за еду. После трапезы придет отец и немного поиграет с детьми. Мать вместе с главной кухаркой займутся подсчетами за обеденным столом в колеблющемся свете высокой красной свечи. А слуги, окончив работу, рассядутся на маленьких табуретках во дворе и дотемна будут о чем-то шептаться.
О, как мне хотелось попасть туда! Гулять среди цветов и рассматривать коробочки лотоса, в которых на исходе лета вызревают семена. Возможно, после восхода луны мама попросила бы меня принести арфу и сыграть ее любимую музыку. Я представила, как моя правая рука ведет мелодию, а левая – тихо аккомпанирует.
При этой мысли я встала и осторожно вынула инструмент из лакированного футляра, на крышке которого перламутром инкрустированы фигуры восьми духов музыки. Сама арфа изготовлена из нескольких пород дерева; каждый кусочек вносит свою ноту в богатство звука, рождаемого касанием струн. Раньше инструмент вместе с футляром принадлежал моей бабушке по отцу и был привезен ее отцом из Гуандуна, когда та перестала плакать из-за бинтования ног.
Я мягко тронула струны – они отозвались тихим меланхоличным звуком. Арфа – древний инструмент моего народа. На ней принято играть при лунном свете под деревьями у воды, где ее сладкозвучный голос приобретает особую магию. Здесь же, в этой тихой чужестранной комнате, он звучал приглушенно и слабо. После недолгих колебаний я сыграла короткую песенку эпохи Сун.
Муж поднял глаза.
– Очень красиво, – похвалил он. – Рад, что ты умеешь играть. Как-нибудь я куплю тебе пианино, чтобы ты выучила западную музыку.
С этими словами он вернулся к своей отвратительной книге.
Я наблюдала за ним, тихонько перебирая струны, чуждая тому, о чем они пели. Я никогда не видела пианино. Что я стану делать с этой заморской штуковиной? Внезапно мне стало невыносимо играть. Я убрала арфу и села с опущенной головой, сложив праздные руки на коленях.
Минуты текли в молчании. Наконец муж закрыл книгу и задумчиво посмотрел на меня.
– Гуйлань…
Мое сердце затрепетало. В первый раз он обратился ко мне по имени. Что он сейчас скажет? Я застенчиво подняла глаза.
– Еще со дня нашей свадьбы, – продолжил супруг, – я хотел попросить тебя больше не бинтовать ноги. Это вредно для организма. Смотри, твои кости выглядят так.
Он взял карандаш и торопливо набросал на странице ужасную, скрюченную ступню.
Откуда он узнал? Я никогда не бинтовала ноги в его присутствии. Мы, китаянки, никогда не выставляем ступни напоказ и даже на ночь надеваем белые чулки.
– Откуда вы знаете? – выдохнула я.
– Я врач и учился на Западе. Кроме того, бинтование только уродует ноги и давно вышло из моды. Может, последний аргумент тебя убедит?
Он слегка улыбнулся и доброжелательно посмотрел на меня.
В ужасе от его слов я поспешно спрятала ноги под кресло. Уродует? Я всегда гордилась маленькими ножками! Все мое детство мама лично следила за тем, чтобы вымоченные в горячей воде бинты изо дня в день накладывали как можно туже. Когда я плакала от боли, она неустанно твердила, что однажды будущий муж похвалит красоту моих ног.
Я вспомнила мучительные ночи и дни, когда мне не хотелось ни есть, ни играть; я сидела на краю постели, покачивая своими бедными ногами в надежде хоть как-то разогнать кровь и облегчить давление. А теперь, после всей пережитой боли, которая прекратилась лишь год назад, я узнаю, что он считает их уродливыми!
– Не могу, – сдавленно произнесла я и покинула гостиную, не в силах долее сдерживать слезы.
Не то чтобы меня слишком беспокоила мысль о ногах. Но если даже мои ноги в искусно