На следующий день гуляла вторая половина команды, а утром четвертого дня мы покинули Хайфу и двинулись вдоль берега. Рамсес сиял, а когда выяснилось, что после стоянки в Порт-Саиде мы пойдем Суэцким каналом в Красное море, вообще стал почти неприлично счастливым.
– По курортам Шарм-эш-Шейха скучаете, господин старший помощник? – на всякий случай уточнил я.
– А как же, – серьезно ответил он, – дешевая выпивка, белые туристки, дайвинг. Пойду аниматором работать, что будете без меня делать?
Порт-Саид нам катастрофически не понравился, а вот Суэцкий канал удивил. Уходили из Порт-Саида мы ранним-ранним утром, почти ночью, в тонком желтоватом тумане. Капитан стоял у штурвала сам, чего днем почти никогда не случалось, и напряженно всматривался в туман. Вскоре все звуки за кормой утихли, и мы шли совсем медленно, в полной тишине, никого не видя вокруг. Для одного из важнейших в мире искусственных каналов как минимум, странно. Рамсес в последнее время не уходил с бака, прилипая глазами к горизонту, и я пошел к нему, как к главному специалисту по Египту. Он был даже не на баке, а на гальюнной палубе, сидел, обхватив колени руками, и даже не курил. Я спрыгнул вниз и пристроился рядом.
– Ты не знаешь, когда был прорыт Суэцкий канал? – было у меня одно подозрение, нуждавшееся в фактическом обосновании.
– В тысяча восемьсот шестьдесят девятом году, а что?
– Нашей эры? – на всякий случай уточнил я.
Рамсес посмотрел на меня с интересом:
– Сложный вопрос. Суэцкий канал как таковой – да, нашей. А вот примерно в том же году до нашей эры царь Ха-Кау-Ра приказал прорыть канал между Великой рекой и Великим зеленым морем.
– В Египте вообще было что-нибудь не великое? – для порядка проворчал я.
– Нет, – честно ответил Рамсес.
– Ладно, допустим. Скажи пожалуйста, тебе ничего не кажется в связи с моим вопросом?
Ответить он не успел. Перед самым носом медленно плетущейся «Гончей» выпрыгнула из воды… лошадь. Во всяком случае, лошадиную голову с оскаленными желтыми зубами мы увидели совсем близко, а потом она плюхнулась обратно. Ну а потом за край палубы у наших ног уцепились смуглые руки, и по ту сторону борта показались две черноволосых головы, мужская и женская. Тонкими, точеными чертами лица они оба очень походили на Рамсеса. А он даже ругнулся на каком-то непонятном языке, резком и шипящем.
– Когда Господь с судом сойдет? – требовательно поинтересовалась женщина. Голос совсем не подходил к внешности, был грубым и хриплым.
Рамсес уже успокоился и его, кажется, совершенно не удивил этот вопрос. Он коротко ответил:
– Завтра.
– Ты что, еба… – задохнулся я, но он молча двинул меня локтем в бок. Я заткнулся.
– Хорошо, – довольно кивнула она и перевела взгляд на меня. Длинные косые глаза горели тусклым золотом. – А ты, парень, счастлив будешь, – хрипела она так, как будто ее гортань была вообще не приспособлена для речи, – бывайте, морячки.
В воду они ушли без всплеска, сверкнув зеленоватой чешуей.
– Какого хрена? – сформулировал я.
– Это фараонки. Воины царя Мернептаха, которых Моисей утопил в Море тростников. Им суждено оставаться в таком обличье до Страшного суда, поэтому они и интересуются у моряков, когда тот наступит. Если назвать слишком большой срок, они разозлятся и потопят корабль.
– Что ж всем так нас потопить хочется…
– А тебе вообще жаловаться грех – они человеческие судьбы видят, и счастье тебе пообещали.
– Интересные зверюшки у вас в Суэцком канале водятся…
– Ты по-прежнему думаешь, что мы в Суэцком канале? – удивился Рамсес.
– А где?
– Я не про «где», я про «когда».
– Собственно, это я у тебя и хотел спросить с самого начала. А на берег нам можно? – сам факт меня нисколько не удивил, в море, по моим ощущениям, времени нет вообще, только бесконечное пространство, да склянки отбивают для людского удобства. А вот на земле другое дело. На бабочку какую наступишь ненароком, мало не покажется…
– Боюсь, что нет.
– Вот всегда так. Ты на каком языке ругался, кстати?
– На… коптском, – кажется, он на мгновение замялся, прежде чем ответить.
– Врешь, – усомнился я. Слышал я этот коптский в Иерусалиме, вообще не похоже.
– Уйди, – мрачно велел Рамсес.
Тоже мне, страшная тайна, на каком языке он матерится.
Но больше ничего добиться от Рамсеса все равно не удалось. К тому моменту, как полноценно рассвело, неизвестный канал мы уже миновали, так ни разу и не увидев берега, и вышли в Красное море. Ну или в Зеленое, если пользоваться местной терминологией. Проложенный капитаном курс лежал, по-моему, в никуда, но, значит, нам туда и надо. День выдался тихий, нехлопотный – ветер дул несильный и удобный, команда вообще не заметила ничего странного. Рамсес то ли ностальгировал, то ли злился и в диалог вступать отказывался, так что мы с Джо поочередно развлекали друг друга на вахте и после нее, валялись на юте на солнышке и бесконечно пили иерусалимский кофе. Джо, кстати, предположила, что в напряженные моменты с Рамсеса станется выражаться на древнеегипетском. Тоже вариант, но зачем скрывать-то?
А к вечеру ветер посвежел. Загорать больше не хотелось, и мы, не уходя, впрочем, с палубы, закутались в непромокаемые куртки. На длинных волнах постепенно нарастали пенные гребни, похолодало, а потом ветер стал совершенно непредсказуемым, четырехметровые волны колотились в борта со всех сторон, схлестываясь над баком и швыряя на палубу неопрятные ошметки пены. На мостике стоял Рамсес, разом позабывший о своей тонкой душевной организации и быстро сорвавший голос в попытках настроить парусину. К штурвалу на всякий случай встал я. «Гончая» дрожала, рвалась из рук, рыскала, и удержать штурвал стоило мне больших усилий.
– К уборке парусов! – крикнул Рамсес наконец. – Механика на мостик!
Пояснил в мою сторону:
– Бесполезно! Под машиной пойдем.
Марселя резво поползли вверх, а механик взбежал на ют, чуть не поскользнувшись на верхней ступеньке.
– Заводите движок, – велел Рамсес и вдруг отчаянно крикнул. – Стоп! Отставить заводить движок. Вы свободны, марш вниз, – отослал он механика. Снова обернулся ко мне: – А если здесь машина не заработает?
У меня тоже было ощущение, что здесь движок врубать не стоит, а то хуже будет, и я решительно кивнул:
– Давай убирать паруса.
Что было потом, вспоминать не хочется. «Гончую» несло без машины и парусов, в штурвал мы с Рамсесом вцепились уже вдвоем, изо всех сил пытаясь удержать корабль и не стать к волне лагом.
– Это и есть ваши хваленые курорты?! – крикнул я, отплевываясь от пены и воды.
– Держи штурвал, животное! – Рамсес был не расположен шутить.
Море побелело от пены, волны били и швыряли корабль с такой силой, что я начал опасаться за дуб бортов.
– Вахта, всем в рубку, – велел Рамсес, не отрывая взгляда от горизонта. – Джо, и ты тоже в рубку. Быстро!
Мы остались на палубе вдвоем.
– Вот теперь держись. – Старпом оставался каменно спокойным. – И корабль держи.
На нас неспешно катилась одинокая волна высотой метров двадцать. И разминуться с ней у нас никак не получалось. И я понял, что это конец – деревянный парусник просто не выдержит этой массы воды, которая рухнет на палубу. Но бояться все равно не было времени.
– Ну, Господи помилуй, – по-прежнему спокойно кивнул Рамсес, и море страшной тяжестью обрушилось на «Гончую», отрывая меня от нее, пытаясь утащить к себе, сжимая в ледяных объятьях, не давая дышать.
А потом все закончилось. Сначала вернулся воздух, потом зрение, потом слух. «Гончая» выдержала, вырвалась из волны, и мы оба по-прежнему стояли на ее палубе. Море стремительно успокаивалось, как будто его целиком, до самого горизонта, щедро залили маслом.