Одна комната — кабинет, он нужен отцу для работы. Вторая — это спальня, там живут папа с Галкой. Третья комната — детская. И воздуха, чтоб дышать под её высоченными лепными потолками, мне стало иногда не хватать. Но что было делать?
Мама фыркнула. Мама сказала: она сделает всё, что нужно.
Для начала, она обошла квартиру. Вела пальцами по стенам, простукивала дверные косяки, прислушивалась.
— Нет, задвоение здесь не встроить, и отражение тоже, — проворчала, морща нос. Подняла взгляд наверх. — А что, если?..
Мы вернулись в отцовский кабинет. Он двухъярусный: красиво изогнутая дубовая лестница вела на устроенную прямо внутри комнаты навесную террасу. Внизу — собственно кабинет, со шкафами, чертёжным кульманом, с зоной для совещаний. На втором этаже — обширная библиотека. Сделано всё, начиная от столбов и полированных балок и заканчивая большим рабочим столом, было мастером, с которым отец познакомился где-то в окопах. Помнится, папа жутко расстроился, когда дяди Стёпы не стало.
Мама живо взлетела по лестнице. Провела рукой по перилам, полкам, по запертым на ключ шкафам из морёного дуба. Легко протанцевала к стене, простучала. И торжествующе улыбнулась.
— Есть!
— Что есть?
Мама достала откуда-то мелко исписанную тетрадь, сверилась, довольно кивнула. Карандашом, на полях, быстренько что-то пересчитала.
— Смотри внимательно, Ольха моя. А лучше — закрой глаза и просто почувствуй.
То, что мама призвала силу, я поняла сразу же: по дрожанию воздуха, по едва слышному пению ветра где-то за правым плечом. Самое интересное было в том, что она ничего не делала. Села в кресло, закинула ногу на ногу, не отрывала взгляда от того же участка стены. Пару раз повернула на руке браслет: будто задумавшись, машинально.
А пространство вытягивалось и гнулось, время будто стонало. Где-то сдвигались пласты, изгибались, сворачивались, сливались. С мощным, гулким щелчком замкнулся невидимый контур, заставив мир содрогнуться. Мама выдохнула. Убрала с висков повлажневшие от пота пряди.
— Вот и всё! — вскочила на ноги, весело помахивая конспектом. — Принимай работу!
На стене, в том месте, где недавно был островок пустого пространства, темнела дверь. Полностью вписанная в интерьер, из того же старого дуба, что и высящиеся рядом шкафы. Я нажала на тяжёлую медную ручку, толкнула. Задержала дыхание.
За распахнувшейся створкой была ещё одна комната. По размеру, расположению окон, рисунку обоев — полная копия той, в которой мы находились. Только, кажется, будто развёрнутая по-другому? Совершенно пустое пространство без мебели, лестниц, встроенных ярусов. И при этом — просторное, светлое, чистое. На противоположной стороне темнела ещё одна дверь.
Мама легко пересекла комнату, приглашающе взмахнула рукой. Я послушно отворила створку, и там, почти уже не удивившись, обнаружила ещё одно помещение. По размеру и форме — копия родительской спальни. А за ней — ещё одна дверь и непривычно пустое пространство детской.
Я застыла, пытаясь уложить увиденное в голове. Анфилада из трёх светлых залов, чуть ли не музейных размеров. Мне. Всё это — мне.
— Как?
— Строгий расчёт и никакой импровизации! — помахала тетрадью мама. — Работа с пространством была моей специализацией в старших классах и в Универе. Видать, не всё ещё позабыла. Чтобы делать подобное, придётся долго учиться. Но ты — научишься, милая. Ты — научишься.
Я сунула нос в переплетённые в кожу старые записи. И в испуге отпрянула. Числа, формулы, таблицы коэффициентов. Половина символов, кажется, из высшей математики, половина — вообще не знакома. Ну точно, конспект. Руны, косинусы, какие-то матрицы. Выполненные знакомой аккуратной рукой чертежи при попытке вглядеться вдруг начали двигаться, разворачиваться согласно строгой зависимости. Числа в формулах заплясали, графики расцвели синусоидами.
Мрак и ужас. И вот это всё мне придётся учить? А как же: взмахнула рукавом, и на тебе озеро с лебедями, да терем с башенками?
— Мам, а ты всегда могла эти новые квадратные метры добавить? И когда с нами жила -тоже?
— Конечно.
— Почему же?..
— Но тогда мне пришлось бы в них прибираться! Самой! — в притворном ужасе округлила глаза Айли. — Тебе, к слову, тоже придётся. Прислугу из местных в свёрнутое пространство не пригласишь. Так что готовься.
— Я готова, — твёрдо заверила я. Окинула окружающее пространство ещё одним, уже хозяйским, изучающим взглядом. — Вполне готова. Здесь будет полный порядок. Увидишь!
— Увижу! — покладисто улыбнулась мама. — Что ж, твои палаты готовы. Мебель перетащим завтра. А сейчас — время, время! Перекусим, переоденемся и — в путь. Нас ожидает сегодня Северная столица!
Глава 8
Мы вышли из дома, весело переговариваясь и смеясь. Мама решительно повернула к причалу: не тому, от которого отходит паром, а старому, на полузаброшенной и закрытой территории. Я, несколько озадаченная, крутила головой. Показалось, или следовала с нами в шаг в шаг какая-то тень? Слишком высокая, слишком плотная для пасмурного, неяркого дня.
Ржавая калитка, запертая на не менее ржавый замок, открылась без малейшего скрипа. У обвешенной старыми шинами причальной стенки покачивался на волнах баркас. На вид — такой невзрачный и древний, что вообще непонятно, как на плаву-то держится. На борту кто-то уверенной рукой начертал: «Одна песня».
Какое странное имя.
Мама легко прыгнула на нос, бодро закопошилась в кабине. Звякнула якорная цепь, мотор завёлся сразу, тихим, урчащим рокотом.
— Отдать концы! — крикнула мама, и я поспешно отвязала канат, швырнула его на палубу, сама прыгнула следом. Судно мягко качнулось прочь от берега. Хмурое небо отражалось в серебряной глади воды. Пахло почему-то не бензином и машинным маслом, а только холодной озёрной свежестью.
Берег стремительно удалялся, и я закуталась поплотнее в палантин, наброшенный поверх светлого платья. Зажмурилась, наслаждаясь скоростью, ветром и светом. Кораблик как-то очень легко и ловко обходил Ореховый остров. Я полюбовалась полуразрушенными стенами крепости и сунулась вниз.
Внутри образ крошечного полуразбитого баркаса отличался разительно. Здешней кабине место было на какой-нибудь императорской яхте: полированное чёрное дерево, кремовая кожа обивки, навигационные приборы сияют истинным золотом. Мама, удерживая штурвал одной рукой, словно спорила с кем-то невидимым. Обернулась через плечо, улыбнулась мне хищно и с предвкушением.
— Ну, и как тебе сия коробчёнка?
— Гремит! — оценила я, давя в себе нездоровое желание заглянуть в машинное отделение. Сердце-вещун подсказывало, что не стоит этого делать. — Любой лягушонке на зависть.
— А то! — прижмурилась мама с таким видом, будто лично эту посудину по болтику собирала, — Смотри,