Бен замолчал. Ожидал расспросов, как опальный врач может выйти на министров Китежа – ведь у Бена не осталось связей и знакомств после ссылки. Вот только Олег молчал, уставившись на него совершенно пустым, ничего не выражающим лицом.
– Я тебя спас, а ты вот как значит… – наконец проговорил он бесцветным голосом.
– Себя ты спасал. Как всегда, только себя.
– Ничего ты так и не понял, Глефов, – покачал головой Олег, и Бен, не выдержав, все-таки отвел взгляд.
Как будто он и сам не догадывался, что выбрал недостойный путь. Вот только все годы общения с Олегом научили Бена, что для того – благородство и гуманность лишь признак слабости. Больше он не даст себя использовать: теперь он отвечает не только за себя.
– Они же ее убьют, Бен. Неужели ты не сочувствуешь ребенку.
Олег поднялся и пустым взглядом смотрел на Бена. Очень натурально разочаровано покачал головой.
– Я думал мы с тобой сработаемся.
– Я не хочу иметь с тобой ничего общего.
– Тогда ты об этом пожалеешь, – хмыкнул Олег, развернулся и вышел.
Бен проводил Олега тяжелым взглядом. Нервно пробарабанил пальцами по столу. Нет, тут Бен все сделал правильно: нельзя позволять Олегу снова втягивать себя в новые махинации. Но и за Мариной присмотреть нужно. И если она решит вернуться, ей нужно будет помочь.
Он поднял трубку, выждал несколько долгих гудков.
– Алло? – посылшался заспанный голос Эмманила.
– Это я, Эм. Ты был прав. Он ее не оставит. Отправишь свободных ребят присмотреть?
– Конечно. До связи.
***
Триста сорок три, триста сорок четыре, триста сорок пять…
Настя считала бутоны желтых роз раскинувшиеся по стенам на блеклом фоне чая с топленым молоком. На куске стены над разложенным диваном Насти, куда рано утром падали пятна солнечного света, розы выцвели – почти прозрачные призраки увядших красок. Настя задержала взгляд на одном из них, провела подушечкой пальца по едва заметным контурам лепестка. Холод, чуть неровная поверхность бездушного бетона – с пузырьками впадинками и камешками выпуклостями – под совсем истончившимся слоем бумаги.
Насыщенные цвета и чёткие линии остались в прошлом. Снова вокруг Насти сгущался давящий туман. Пока немного, но Настя знала: с каждой новой пилюлей, что мать силой или обманом заставит ее проглотить, пробиться ярким картинкам сквозь него будет все сложнее. Они снова будут кружиться за пределами тумана, будут пробиваться в него, и звать, звать! Редкие образы проникнут в туман. Многие сгинут в нем, только тревожными снами вспыхнут и навсегда исчезнут. Но даже тогда Настя всегда будет ждать картинок, надеятся: нечто важное, яркое, четкое и живое пробьётся сквозь завесу, и Настя вновь увидит.
Пока же туман не сгустился, Настя ждала. Молила и манила. Надеялась. И считала бутоны роз на обоях, чтобы освободить сознание, как учил дядя Кузя.
Настя зажмурилась и с силой сжала потрепанного Зайку без Уха. Ей никто ничего не говорил, но она знала: его больше нет. Она ведь видела этот образ: павший дядя Кузя и брат перед ним, заслоняющий Настю. Это была тупиковое русло его будущего.
Настя предупреждала дядю Кузю о нем, напоминала, но он всегда только отмахивался: с ним такого никогда не случится, слишком низкая вероятность. Не уберегла. И она теперь никому не нужна. Ведь никто не любит ее картинок, а значит и саму Настю.
Сколько там роз? На какой остановилась? Сбилась. Снова сначала: одна, две, три… пальцы теребили короткий мех старого зайца, водили по длинному уху – серому шелковистому снаружи и кремовое чуть шероховатое внутри. Тринадцать, пятнадцать, шестнадцать…
Она уже не видела перед собой роз на фоне чая с топленым молоком, перед глазами клубились завитки ненавистного тумана, а сквозь него пробивался сочный насыщенно-красный цвет. «Карминовый» – пришло в голову незнакомое слово.
Сквозь туман проступил лежавший в тени у пылающего дворца дядя Кузя. То что раньше казалось тенью дворца тянулось выше, вдаль, за пределы зачарованных стен Китежа. Эта тень оказалась не чёрной, а густого красного оттенка. И это был он – кого всегда играл ее Зайка без уха. Он что-то ищет там, за границами мира ведичей. Год он не чувствовал связи с тем, кого ищет. Но теперь найдёт: ведь она сама идёт к нему навстречу. И вернётся он в Китеж и поступается вернуть утраченное.