— У нас нет разрешения перемещать заключённых, даже если совсем хреново, — пожимает плечами он. — Рисковать своей жизнью, чтобы спасать её, — не твоя работа.
— Я выхожу! — орёт Робин из прихожей как раз в тот момент, когда дождь хлещет по домику сильнее. — Поехали уже!
Шелдон бросает на меня последний умоляющий взгляд и уходит следом.
Я стою у окна и смотрю, как их фары мелькают и исчезают на серпантине.
Трижды запираю все входы под «взглядами» камер домика — и тут вырубается электричество.
Несколько секунд — кромешная тьма, свет не возвращается, и я сразу иду искать Сэйди.
Она в ванне, свернувшись под одеялом, мои наушники плотно охватывают уши. Вода держится на коже мелкими бусинами, поблёскивая в мигающем свете ванной. Снаружи шторм ревёт громче: ветер воет в стекло, гром катится, как далёкая канонада. Но она — неподвижна. Тиха. Грудь поднимается медленно, дыхание неглубокое и выверенное — будто она старается существовать потише.
Я опускаюсь на колено у борта, тянусь к одеялу у её подбородка. Кончиками пальцев касаюсь мягкой ткани, затем — нежного изгиба плеча.
Она не вздрагивает.
Провожу линию от ключицы к запястью и беру её за руку. Она сжимает мою ладонь так, будто это единственное настоящее, что осталось в мире.
И пока камеры полностью обесточены — я увожу её с собой.
Помогаю выбраться из ванны, плотно кутаю одеялом мокрое тело. Аккуратно вытираю волосы. Касаюсь губами виска. Ещё раз — к челюсти. Ещё — под ухом, где её пробирает дрожь.
Провожу её через домик, по приглушённому коридору — в мой люкс. Свет над нами мигает, бросая тени, как призраков. Я закрываю дверь, запираю и позволяю тишине загустеть. Шторм становится единственным саундтреком — дождь молотит по окнам, гром трещит над крышей.
Я укладываю её на кровать — бережно, как святыню.
Она тянется ко мне, едва голова касается подушки. Глаза блестят, широко раскрыты. В них — отчаянная, звериная боль.
Я не спрашиваю, что ей нужно.
Я даю это.
Медленно отворачиваю одеяло, открывая тёплую, ещё влажную кожу. Спускаю с неё трусики и отбрасываю в сторону. Опускаю рот к её бедру, целую вверх — медленно, благоговейно. Её бёдра отрываются от матраса, когда я добираюсь до того места между ними.
Она шепчет моё имя — как молитву.
Я целую её жадно, глубоко, чувствую, как она тает. Потом поднимаюсь над ней, встаю между её бёдер — и застываю.
Её взгляд вцепляется в мой.
Немой вопрос.
Немое «да».
Я вхожу медленно — дюйм за мучительным дюймом. Её руки взлетают к моей спине, ногти впиваются, тело выгибается навстречу. Мы двигаемся в унисон, в ритме шторма: каждый толчок под оглушающий раскат, каждый стон тонет в дожде.
Я целую её сквозь всё это.
Её рот.
Её линию челюсти.
Её горло.
Мягкую ложбинку между грудями.
Её пульс.
Она обвивает ногами мою талию, чуть подаёт бёдра, впуская глубже. Я переворачиваюсь на спину, позволяя ей оседлать меня. Волосы падают дикими волнами, она двигается с закрытыми глазами, перехватывая дыхание. Молния взрывается по потолку. Свет гаснет совсем.
Мы трахаемся во тьме и огне.
Она трётся сильнее, скачет быстрее, снова и снова распадается у меня в руках. Валится на грудь — без дыхания, в дрожи. Я снова переворачиваю её под себя и беру жёстче — глубже, более жадно, — потому что мне нужно почувствовать, как она сдаётся. Нужно почувствовать, как она остаётся.
Мы трахаемся во всех комнатах моего люкса.
У окон — пока молнии вычерчивают её голый силуэт, на диване — пока гром трясёт стены…
На кухне — на столешнице, её ноги сцеплены у меня за спиной, — пока мы совсем теряем счёт времени.
И когда шторм наконец стихает, когда ветер сходит на шёпот, и миру будто удаётся перевести дух, я возвращаю её в постель. Ложусь рядом, вожу пальцем по дуге её бедра.
Она утыкается лицом мне в грудь, и впервые за, кажется, целую вечность — я сплю в этом домике спокойно. С ней.
ГЛАВА 32.5
СЭЙДИ
(Поздняя) одиннадцатая ночь
Я лежу в темноте, совсем голая, прижавшись к груди Итана.
Он трахал меня так долго и так глубоко, что я уже не понимаю, где заканчивается моё тело и начинается его. Если у меня никогда больше не будет секса — мне всё равно: ничто не сравнится с этим. Он — мера, по которой я буду сверять всё остальное, и я уже знаю, что никто даже близко не подойдёт.
Его рука медленно скользит по моему животу, затем опускается ниже. Когда кончики его пальцев касаются шрама — одного из оставленных Джонатаном, — я вздрагиваю.
Он замирает, ладонь лежит на этом месте.
— Я показывала его своему адвокату, — шепчу. — И он всё равно мне не поверил.
— Хмм, — Итан не отвечает сразу. Вместо этого его рука нежно блуждает по следу, будто он пытается стереть его.
— Всё хорошо, — бормочет он, голос низкий, хрипловатый.
— Я была готова отпустить первое изнасилование… — горло перехватывает. — Правда была…
— Я знаю, — говорит он, притягивая меня ближе. — Знаю…
Он касается губами моей макушки, затем виска, обнимает обеими руками, как будто пытается заслонить от всего — прошлого, настоящего, бури.
Его ладонь чертит мягкие круги у меня на спине.
И медленно, под ритм его прикосновений, я засыпаю у него на руках.
ГЛАВА 33
СЭЙДИ
Прошлое…
Оранжерея на Форест-авеню стала моим убежищем, моим побегом от мыслей о том изнасиловании.
Прошло два года, а оно всё ещё держит меня. Я всё ещё не могу избавиться от него.
Даже в те дни, когда у меня нет смены, я прихожу сюда — брожу по аркам роз, вдыхаю аромат цветов, осторожно выщипываю свежие стебли, чтобы составить новый букет.
Я прихожу сюда и в самые тяжёлые дни. Как сегодня.
Проснулась среди ночи в слезах и как ни старалась — не смогла остановиться. Подумала, что охапка свежих лилий — лучшее лекарство.
Я рассматривала полку с уценёнными цветами, когда в магазин вошёл Джонатан Бэйлор.
Сглотнув, я опустила голову и надеялась, что он пройдёт мимо.
— Отличная победа в выходные, Джонатан! — окликнул его хозяин. — Впервые за долгое время появилась надежда на команду!
— Надеюсь продолжать выигрывать, — ответил он. — Спасибо.
— Кстати, перед закрытием скидка на уценку шестьдесят процентов, — добавил хозяин. — А