Протяжный смешок не меняет серьезное выражение его лица. Молчание так затянулось, что мне кажется: больше он ничего не скажет. Да мне, впрочем, это уже и не нужно. Если сказанное им – правда, я знаю теперь, что его сгубило, я знаю теперь, почему рядом со мной сидит призрак. Не из-за провала в Хаухе, не из-за всех этих лет за решеткой и даже не из-за того, что пришлось своими страданиями искупить чужую вину. А, без сомнения, от осознания, что экспроприации были грабежом; от понимания того, что он, согласно его собственной философии, «объективно» действовал как обыкновенный бандит. Или скорее от того, что он оказался простодушным дурачком рядом со своими товарищами, у которых за плечами было меньше лет борьбы и тюрем? Или же это разочарование в революции сделало его бледным подобием прежнего Майты?
– Я довольно долго думал, как разыщу их и расквитаюсь с каждым, – говорит он.
– Как в «Графе Монте-Кристо», – перебиваю я. – Читали этот роман?
Но Майта не слушает.
– Потом вслед за прочими чувствами ушли и ненависть со злобой, – продолжает он. – Если угодно, я простил этих людей. Тем паче что, насколько я знаю, им всем потом пришлось хуже, чем мне. Всем, кроме одного, который вышел в депутаты.
И, прежде чем замолчать окончательно, издает краткий желчный смешок.
Да нет, никого ты не простил, думаю я. Как не простил за все случившееся и себя самого. Надо ли просить его назвать имена, уточнить это и то, пытаться вытянуть еще что-то? Но он и так ведь сделал исключительное признание, проявив слабость, в которой, возможно, уже раскаивается. Я думаю о том, каково это – за бетоном и колючей проволокой Луриганчо сносить шуточки, мишенью которых он был? Но что, если все рассказанное им – преувеличение, а то и просто ложь? Что, если это – заранее обдуманный фарс, нужный ему, чтобы смыть с себя позорное пятно? Я искоса смотрю на него. Он зевает и ежится, как будто его знобит. На развилке шоссе показывает, чтобы я ехал вправо. Здесь проспект теряет асфальт, и земляная дорога, дотягиваясь до пустыря, исчезает в нем.
– Еще немного вперед – и будет новый город, где я живу, – говорит он. – Отсюда пойду на автобус. Вы без меня не заблудитесь, сможете вернуться?
Заверяю, что смогу. Хотелось бы спросить, сколько он зарабатывает в кафе, какую часть жалованья тратит на автобус и как распределяет остальное. А еще – не пытался ли он найти другую работу и хочет ли, чтобы я протянул ему руку на прощанье или демонстративно не подал. Но все вопросы замирают у меня в гортани.
– Было время, когда считалось, что в сельве есть перспектива, – слышу я. – Я испробовал и этот вариант. Ну, раз уж за границу не попасть, можно уйти в Пукальпу, в Икитос. Говорили, будто там и нефть, и лес, так что работу всегда найдешь. Все оказалось враньем. В сельве все было в точности так, как здесь. В этом новом городе есть люди, вернувшиеся из Пукальпы. Везде одно и то же. Работа есть только у наркодилеров.
Вот теперь наконец мы минуем пустырь, и в темноте угадывается скопление приземистых силуэтов – это домики. Слепленные из кирпича, из цинка, из досок и циновок, они – все до единого – кажутся недоделанными, брошенными на середине, оставленными в тот миг, когда начали обретать какую-то форму. Здесь нет ни мостовой, ни тротуаров, ни электричества и, вероятно, нет также водопровода и канализации.
– Никогда сюда не заезжал, – говорю я. – Какой громадный массив…
– Вон там, слева, видны огни Луриганчо, – говорит Майта, ведя меня по закоулкам этих трущоб. – Моя жена была среди тех, кто основал этот новый город. Восемь лет назад. Его основали примерно две сотни семей. Пришли сюда небольшими группами, в темноте, чтобы никто не видел. Работали до рассвета, вкапывали сваи, натягивали веревки, а когда наутро явилась полиция, квартал уже существовал. И выгнать переселенцев было нельзя.
– Вы что же – выйдя из тюрьмы, не знали, где ваш дом? – говорю я.
Он качает головой. И потом рассказывает, как по прошествии почти одиннадцати лет, оказавшись на свободе, шел в одиночку, камнями отгоняя собак, через этот самый пустырь, который мы только что миновали. Как, добравшись до крайних домиков, начал спрашивать: «Где живет сеньора Майта?» И так вот обрел свой домашний очаг и удивил свою семью.
Мы останавливаемся перед его домом, и я выхватываю его из темноты светом фар. Фасад сложен из кирпича, как и боковая стена, но крыша еще не пригнана: незакрепленные листы цинка придавлены кучками камней, разложенными через равные промежутки. Дверь – деревянный брус – прикреплена к стене гвоздями и веревками.
– Боремся за воду, – говорит Майта. – Это здесь основная проблема. Ну и мусор, само собой. Вы уверены, что не заблудитесь на обратном пути?
Уверяю, что найду выезд на проспект, и спрашиваю, можно ли будет встретиться с ним снова: хочу, чтобы он рассказал мне побольше о событиях в Хаухе. Быть может, он припомнит еще какие-нибудь подробности. Он кивает в ответ; мы пожимаем друг другу руки на прощание.
Я без труда выезжаю снова на гравийную дорогу, ведущую в сторону Сарате. Еду медленно, останавливаясь и рассматривая бедность, уродство, запустение, безнадежность, пропитывающие этот новый город с неведомым названием. На улице – ни души, ни зверя, ни человека. В самом деле, везде громоздятся горы мусора. Скорей всего, здешний люд просто выбрасывает его сюда, сознавая, что делать нечего, смиряясь с тем, что никакой муниципальный мусоровоз не приедет за ним, не находя в себе воли и сил договориться с соседями и носить отбросы куда-нибудь подальше, на пустырь, закапывать или сжигать. Я представляю, как при свете дня на этих пирамидах мусора, вплотную к жилищам, у которых, должно быть, возятся и бегают дети, обнаруживаются, роятся и кишмя кишат мухи, тараканы, крысы, неисчислимые полчища разнообразной нечисти. Думаю об эпидемиях, о смраде и вони, о преждевременных смертях.
Я еще думаю о мусорных кучах в трущобах Майты, когда слева от себя различаю громаду Луриганчо и вспоминаю того безумного голого заключенного, который спал на огромной помойке в коридоре между двумя нечетными корпусами. А вскоре, когда, миновав Сарате и площадь Ачо, я выеду на проспект Абанкай, прямиком выводящий меня к Виа-Экспресса, Сан-Исидро, Мирафлоресу и Барранко, в том квартале, где мне посчастливилось жить, покажутся набережные и мусорные свалки, которые