Благодарю мою свежеобретенную, но будто тысячу лет знакомую Анну из Вроцлава. За искреннюю радость редких встреч, за слова поддержки в критические моменты и за реальную помощь. Отдельное спасибо тебе за то, что ты имеешь редкий талант дарить вдохновение и чувство полета.
Благодарю Наталью, с которой мы случайно обрели друг друга в стенах медицинского учреждения. Я никогда прежде не встречала таких многогранных людей. Благодарю тебя за то, что ты даришь мне роскошь общения много лет подряд.
Благодарю Ирину и всех участниц психологической группы “Стабилизация”. Вы, девочки, сами того не подозревая, несколько месяцев писали эту книгу вместе со мной. Благодарю каждую из вас за щедрость души, смелость, важные слова и инсайты.
И, наконец, низко кланяюсь главному учителю в моей жизни. А именно, моей покойной бабушке Юлии Романовне – выдающемуся педагогу русского языка и литературы, научившему меня глубокому уважению и неподдельному восхищению могуществом и красотой родной речи. Моя книга – ода твоей любви к русскому языку, которая зародилась в моем далеком детстве на твоих уроках в сельской школе.
Без вас я капля в море.
С вами-необъятный океан.
Мне невероятно повезло, что я вас всех знаю.
Часть сердца и души каждого из этих достойных людей впиталась в строчки этой книги, как целебный эликсир. Надеюсь, дорогой читатель, вы почувствуете его благотворный эффект.
Глава I. Город N. Лихие 90-е, предательства и раны, которые до сих пор кровоточат.
“Ты еб..ная тварь! Сука! Посмотри на себя, ты же не женщина даже! У тебя талия шире, чем жопа!”
Отборная брань отца в адрес моей матери была моей колыбельной с того момента, как я себя помню. Я засыпала под эти матюки, и, признаться, эти сцены стали самым ярким впечатлением о собственном детстве. Отец часто возвращался домой пьяным вдрабадан, выгонял мать из супружеской постели, так что ей ничего не оставалось, как тесниться на раскладном диване вместе с двумя дочками.
Я в ужасе смотрела на яростного родителя, расхаживающего в коридоре перед зеркалом. Намеренно открыв дверь в нашу спальню, он ходил туда-сюда, явно любуясь собой в отражении и, казалось, получал удовольствие, оскорбляя жену на глазах у детей. Причем, чем сильнее становилась его пьяная любовь к самому себе, тем больше доставалось моей несчастной матери. От страха я писалась в кровать каждую ночь ровно до того момента, пока мать не развелась. В год официального развода родителей мне исполнилось двенадцать лет.
“Лена, ну надо же… опять… Почему же ты не можешь вовремя ночью проснуться?”
Утром мама собирала мокрые простыни и уносила их в стирку, часто с укором. Я не виню ее. Ежедневная стирка в те времена была тяжелым процессом, она имела право сердиться. Однако, мой постыдный недуг и реакция окружающих внушали мне такое невыносимое чувство вины, что я вдвое сгибалась под этой тяжестью. На своих детских плечах помимо вины и стыда я несла тогда и глубокую печаль своей матери.
Она ничего не говорила и редко плакала, но я чувствовала эту глухую печаль кожей. Казалось, в нашем доме все было пропитано этим чувством. Я жалела ее и неосознанно страдала вместе с ней. Говорят, у детей психологических насильников, каким был мой отец, есть весьма ограниченный выбор будущей роли в жизни. Стать либо таким же насильником, либо жертвой. Я выбрала второе.
Когда мне было пять, отец влепил мне пощечину. Я хорошо помню этот момент. Он вернулся домой с работы, будучи подшофе, но в хорошем расположении духа. В такие редкие моменты мы с сестрой играли с ним в магазин, продавая ему за деньги его же личные вещи. Обычно игра в магазин с поддатым отцом была веселой. Он шутливо нам подыгрывал и сорил деньгами. Не знаю, что в тот вечер пошло не так. Мы остались на кухне вдвоем, он внезапно разозлился и ударил меня по лицу. Мне показалось тогда, что от удара я рассыпалась на части. Я часто думаю о том, что до сих пор не могу себя собрать.
Когда мне было шесть или семь лет, мы с отцом поехали в гости к его матери в маленькую деревушку на юге западной Сибири. Три дня его родня во главе с бабкой и дедом пела и плясала без остановки, алкоголь лился рекой. К моменту нашего отъезда вокруг меня были пьяными абсолютно все взрослые, включая моего отца. В результате мы с ним сели на электричку до дома моей другой, более сознательной бабушки, без билетов.
В коллективном пьяном угаре никто из взрослых людей даже не подумал, что нужно оплатить проезд. Я уже тогда осознавала ответственность за безбилетный проезд, а потому цепенела от ужаса в той электричке три мучительных часа. В моем детском воображении вот-вот должны были прийти сердитые контролеры и высадить меня с невменяемым отцом прямо в глухом лесу, где бродят голодные волки. Контролеры в итоге не пришли, но страх прочно засел в моей памяти.
Отец приводил в дом любовниц, когда мама уезжала в командировки. На семейных праздниках он всегда был в стельку пьян. Он не бежал за врачом для меня, когда я тяжело болела бронхитом и задыхалась. Однажды он даже просил помочь ему продать ворованное шмотье. Из всего перечисленного можно сделать вывод, что мой отец был редкой сволочью. Возможно, так и есть. Но я любила его самой чистой детской любовью, и никакие здравые аргументы не могли повлиять на мою преданность.
Как сейчас помню, как мы возвращались из отпуска на море, и он стоял на летном поле, встречая наш самолет. Отец не отличался породистой красотой, но служебный темно-синий мундир и широкополая фуражка с символами авиации была ему к лицу. Он был амбициозным, щедрым и остроумным человеком с феноменальным чувством юмора. Я обожала его, и эта эйфория распространялась автоматически на все, что было связано с авиацией. Помню, как в начальной школе мы с классом ездили на экскурсию в аэропорт.
“Мой папа сказал не трогать здесь ничего!” – деловито одергивала я одноклассников в салоне новенького самолета. Что говорить, у меня редко была возможность повыпендриваться, чаще мне приходилось краснеть