“Посмотри на меня и скажи, что ты ничего ко мне не чувствуешь.”
Это был удар ниже пояса. Мне стало жаль его, жаль себя, жаль того, что так и не случилось. Словом, я снова сдалась. Расставшись с ним окончательно в конце августа, на исходе ноября я переехала к нему в Варшаву.
Было ли иначе на этот раз? Нет и не могло быть.
На третий день пребывания в Варшаве я случайно подала ему за обедом не тот нож. В нашем доме было два вида столовых ножей, и мой муж предпочитал один другому с маниакальной педантичностью. На этот раз он кричал так, что дрожали стекла в окнах. На следующий день моя трехлетняя дочь, будучи в аффекте от пережитой сцены, не просыпалась до одиннадцати часов утра. Я не буду описывать, как раскручивалась эта спираль на протяжении месяца, скажу только, что я в определенный момент перестала есть, спать и стала похожа на тень человека. Я вышла на работу в русскоязычный бизнес-клуб, в офис которого каждый день являлась с трясущимися от страха руками.
Он сказал, что наймет адвоката и лишит меня права воспитывать ребенка. Он говорил это ровным тоном, обладая собой на все сто. Не поверить в то, что он это сделает, было сложно. Он выгонял меня из квартиры в присутствии своего старшего сына. Он перекрыл мне доступ к деньгам, угрожая, что если я потрачу больше двадцати злотых в день, то буду иметь неприятности. К слову, двенадцать из них я тратила на проезд на работу, остальные восемь мне хватало, чтобы купить тарелку борща в украинской столовой. К моменту переезда в Варшаву у меня уже не было личных средств, а первую зарплату я ждала только через месяц. Муж прекрасно об этом знал, а потому беспощадно и бессовестно прижимал меня по финансам.
Но хуже всего в этом ежедневном аду был секс по принуждению. Многие думают, что это миф, созданный истеричными бабами. Какое насилие может быть между мужем и женой? Он хочет, она дает, все в рамках супружеского долга. Тогда отчего, скажите, появляется эта острая боль? Это чудовищное ощущение вероломного предательства, когда твои границы не просто рушатся, но стираются в ноль?
Я чувствую себя раненой, потому что я ранена. Никаких других объяснений этому нет. Этот слоган я прочитала на сайте женского центра помощи жертвам домашнего насилия, с которым связалась втихаря на пике своего отчаяния.
Сотрудницы этого центра уверяли меня, что польское право всегда стоит на стороне матери, невзирая на национальность. Однако, в свете политической ситуации и оголтелой ненависти к русским в Польше, я сильно сомневалась, что суд встанет на мою сторону. Адвокат убеждал меня пойти в прокуратуру и написать заявление о причинении морального вреда. Однако, на исходе этой многолетней войны с мужем, я отчетливо понимала только то, что у меня нет сил сражаться. Я была раздавлена вероломством собственного супруга и хотела только одного. Оказаться в безопасности.
Муж уехал по работе в другой город на один день. В ночь перед поездкой он вдруг смилостивился и предложил мне остаться в этой квартире с ребенком, а он подыщет себе жилье на замену и оставит меня в покое. Скажи он это тремя неделями ранее, возможно, это был бы лучший исход из всех возможных. Но теперь было слишком поздно. Я больше не верила ему и мне никто не гарантировал, что его благодушный настрой внезапно не сменится очередным припадком.
Помню, как этой зимой в Варшаве в паузе между нескончаемыми конфликтами мы лежали с мужем на кровати. От усиливающегося изо дня в день стресса, страха и других тяжелых для психики чувств, у меня открылась сверхчувствительность.
“Ральф, я чувствую огромную черную дыру у тебя внутри. Из нее веет ледяной стужей. Я физически ощущаю этот холод.”
Я ощущала эту зияющую дыру у него внутри каждой клеткой своего тела. Это было сродни ясновидению. Он промолчал.
“Давай попробуем понять, откуда она в тебе?”
Он согласился. Я предложила ему закрыть глаза, дышать и глубоко и повторять за мной определенные слова.
“Я тебя вижу. И даю тебе место в моем теле.” Муж тяжело вздохнул, но прилежно повторял за мной все, что я говорила. Это была практика возвращения собственной ценности, которая однажды здорово помогла мне пообщаться с травмированным ребенком внутри меня.
В ходе любительской терапии нам удалось дойти до сути. Спокойным голосом я задала вопрос, в каком возрасте появилась эта дыра. Я начала отсчет. На цифре пять у нас обоих прошла волна мурашек по телу. Лежа с закрытыми глазами, он описал мне в деталях сцену, в которой мать жестоко избила его в кровь тяжелым зонтом. Просто потому, что он не хотел идти в тот день в детский садик. Мы пообщались с побитым мальчиком внутри моего мужа. С позиции взрослого муж сообщил ему, что больше никогда не оставит его и пятилетнему малышу внутри полегчало.
Я же входе этой домашней терапии сделала неутешительные выводы. Лежа на той кровати, я поняла, что мой муж не просто вспыльчивый критикан, а нарцисс. А это, если верить психологам, увы, неизлечимо. Главным образом, потому что признание в собственной неправоте или неполноценности для нарцисса равносильно самоубийству. Желая вернуть чувство однажды утерянной безопасности и собственной ценности, нарцисс просто не может не доминировать, не унижать и не внушать страх.
Еще я поняла, что, увы, никогда ничего не значила для супруга, ни как женщина, ни как человек. Оттого моя боль не трогала его, мои слезы не топили айсбергов в его сердце. Он был со мной для того, чтобы заполнить эту черную пропасть внутри любой ценой. Не исключено, что эта брешь со временем поглотила бы меня целиком. Однако, эта жертва оказалась бы напрасной, Ральф вряд ли бы оттаял. Что бы кто не говорил, моральное насилие – это не про крики, обычные конфликты в семье или дурной характер. Это про жестокое обращение и намеренное причинение вреда психике другого человека. Конечно, никакой любви в этом никогда не было и не будет. Все это время я просто была расходным материалом.
Солнечным утром двадцать восьмого декабря, когда мы с Ханной уезжали из Варшавы без ведома супруга,