И когда я почти уверена, что упаду, Кирилл вдруг подхватывает меня. Удерживает за талию. Прижимает к себе, так что я шокировано ощущаю напряженный стояк у него в штанах и слышу его хриплое ругательство. А потом…
А потом дверь открывается. И на пороге появляется радостный и сияющий, как чертов диско-шар, Матвей.
– Я же говорил, малыш, что вы найдете общий язык, – тянет он с плохо скрываемым удовольствием, а смотрит в это время на брата. – Не против, если я присоединюсь?
Глава 11
Матвей впускает громкую музыку в комнату, которая заставляет поверить, что все в порядке и как обычно. А когда закрывает за собой дверь, плотный вакуум быстро окутывает нас и давит на уши. Я даже двигаю челюстью, как в самолете после приземления, чтобы их разложило, но это не помогает. И жадный блеск в глазах Мота тоже. Совсем не помогает. Потому что он видит руки Кирилла на моей талии, которые тот все еще не убрал, и ничего не предпринимает. Вообще. Свои я одернула, как только сообразила, что мой парень имеет в виду.
Все не так. Неверно. Так не должно быть. Я чувствую это, меня ломает и выворачивает от ощущения неправильности происходящего. Матвей обязан возмутиться. Кричать. Он не должен смотреть с одобрением на то, как его старший брат касается меня. А тому самому брату следует отойти от меня хотя бы сейчас и не дышать в затылок, опаляя на выдохе шею и позвонки, которые, черт бы его побрал, покалывает, будто по ним бегают мелкие разряды тока.
Не против, если я присоединюсь?
Вопрос повисает в воздухе без ответа, но Матвей явно решает, что молчание – знак согласия. Он вальяжно проходит в комнату, бросает на пол спортивную сумку. Я оживаю, делаю шаг вперед. Кирилл наконец убирает от меня руки, оставаясь где-то позади, но незримо присутствуя и прожигая взглядом место между лопатками. Воздух кажется наэлектризованным. Мелкие волоски на руках встают дыбом.
– Во что я могу переодеться? – спрашиваю Мота, потому что вещи не мои, и я не знаю, что чистое, что нет. Хотя сейчас, признаться, мне целиком и полностью плевать. Я готова надеть пропахший потом спортивный костюм и в нем продефилировать через весь зал – все лучше, чем этот наряд шлюхи, который к тому же ощущается липким и холодным.
– Может, для начала избавишься от платья? – он спрашивает это, не таясь. Не прячет свои намерения, потому что после открыто переводит взгляд за мою спину, как будто… ищет одобрения?
Бог мой.
Это происходит. Наяву. Со мной. Мой парень просит меня раздеться перед его братом, потому что в самом деле хочет секса втроем.
Реальность обрушивается на меня самой настоящей лавиной. Я не могу дышать. Молча оглядываю место, где мы находимся – не смотрела по сторонам, все случилось так быстро. И это правда оно: пошлым красным неоном подсвечены стены, плотные бордовые портьеры занавешивают окна, большая квадратная кровать, которую совершенно не хочется проверять ультрафиолетовым детектором, презервативы в вазочке на тумбе, где изображена пара в позе шестьдесят девять. Завершает эти двадцать квадратов похоти и разврата шест в углу. И мне приходится скрепя сердце признать то, что я и так давно поняла, но игнорировала в наивной надежде ошибиться: Матвей все подстроил. Специально. Он загнал меня в угол.
– Я правильно понимаю, что ты просишь меня остаться в одном нижнем белье?.. – “при твоем брате” так и остается непроизнесенным, но Мот понимает, о чем я.
Он пожимает плечами, тянется к пульту и включает негромкую музыку.
– А что такого? Все свои.
Твою мать. Твою мать. Твою мать.
В голове завывает сирена, тело вытягивается струной, я пропускаю вдох. Матвей тем временем возвращается ко мне, выжидающе смотрит и кивает.
– Смелее, детка. Не покусаем. Скорее всего.
Его ехидная усмешка и тон уничтожают меня. Продолжают ломать, а я, как будто назло, ищу этому пределы. Мол, он и правда не остановится? Правда зайдет так далеко, откуда не будет обратного пути?
До отрезвляющей боли кусаю губу. А затем, пока не передумала, подцепляю ткань и резким размашистым движением стягиваю платье с себя. Контраст горячей кожи из-за перекрестных взглядов, затопившего меня стыда и прохлады, обволакивающей тело, творит со мной что-то странное.
– Матвей, – срывается с губ, хотя я еще сама не понимаю, что хочу сказать. Хочу остановить все, но язык не слушается, а напор Мота заставляет снова замолкнуть.
– Эй, малыш, – он меня обнимает, гладит голые ягодицы, говорит прежним тоном, которым шептал слова любви. – Ну какая же ты у меня соска. Да, Кир?
Вздрагиваю, прикрываю глаза.
– Скажи, у меня охуенная девочка?
Кирилл, даже если и соглашается, вслух одобрения не высказывает. И становится только хуже. Я слышу фантомный треск ребер в груди, ощущаю призрачный привкус крови во рту. Так не должно быть.
– Зай, если ты не хочешь в жопу давать, мы прекрасно порезвимся и без этого, не парься, а? Пососешь Киру, а там посмотрим.
Я все его слова, прикрыв глаза, очень ярко представляю в голове. Фантазия у меня всегда работала, что надо, а сейчас она решает меня оглушить и ослепить. Потому что я ярко представляю и кадры после загадочных слов Матвея “а там посмотрим”. Те самые, как я соглашаюсь. Как беру у Кирилла в рот. Как позволяю войти в меня. И тем самым навсегда разбиваю мечту о том, что Мот будет моим единственным мужчиной.
А вдруг это к лучшему? Вдруг Матвей не лучшее, что могло со мной произойти? Эта мысль, причиняя боль, пульсирует в висках. Пока Мот разворачивает меня к себе спиной. Накрывает мой живот руками, нетерпеливо гладит его. Целует шею в тех самых местах, которые заводят, потому что изучил мое тело, как карту. Трогает пальцами шелковые трусики и давит там, где нужно, выбивая из меня предательский стон.
– Открой глаза, – не просит, командует он.
Поглаживает круговыми движениями между ног, сжимает грудь, заставляя подчиниться. Все немного плывет, когда я смотрю перед собой. Но темный силуэт на красном фоне различить удается легко.
– Кир, – уже негромко, видимо, чтобы не спугнуть, говорит Матвей. И теперь в его голосе вопрос.
Веки наливаются свинцом, потому что Мот умело подчиняет себе мое тело. Но мозг отчаянно протестует. С каждым шагом Кирилла ко мне посылает сигналы тревоги по всему телу.
Бежать, бежать, бежать.
А когда, сократив расстояние между нами до неприличного, Кир останавливается, и его мрачный взгляд