Окрус продолжал.
Произнося отдельные слова подобно заклинаниям, он пытался сломить Гундахара. Хотел переманить его на свою сторону и, казалось, добился успеха.
— Вот и все, — наконец произнес он, продолжая смотреть в глаза игва. Спокойные, одухотворенные, угадывающие в стихиалии своего господина. — Долгое время твоя жизнь была чередой бессмысленных мучений, Гундахар. Но теперь я положил этому конец. Как ты себя чувствуешь?
Пять секунд. Десять. Пятнадцать.
— Чтобы ты понимал… — мгновение, и в пустом взгляде рыцаря смерти снова вспыхнуло прежнее пламя. — На меня твоя хрень не действует. Сраный говнюк.
Он ударил Окруса изо всех сил. Разбил криолитовый кол о его лицо, на котором, впервые за все время, промелькнуло искреннее удивление. То, что его темная магия не сработала, говорило лишь об одном — воля генерала была запредельной. Настолько, что, по сути, именно она, а не «проценты сопротивлений», становилась ключевым фактором в его схватках. И тем самым ломала к чертовой матери все наше представление о билдостроении.
— Один раз — случайность. Второй — уже тенденция. Негативная, — недовольно качнув головой, стихиалий смахнул каплю крови со второй щеки.
И наказал его.
Он не делал сложных жестов.
Просто повернул кисть.
Я почувствовал, как из-под Гундахара будто выдернули ковер. Все его ауры, усиления и пассивки — все, что делало его тем, кем он был — на долю секунды стало видимым, как паутина рунических линий. А потом эти линии кто-то одним движением стер.
Меч в руке рыцаря смерти тяжело дернулся, словно вместо клинка к рукояти прицепили трехтонную гирю. Игв попытался удержать его, но пальцы не слушались. Клинок выпал, вонзившись в лед.
А затем Окрус ударил.
Я не увидел движения. Видел только результат: генерала отбросило на несколько десятков метров назад, он пролетел по льду, оставляя в нем глубокую борозду, и врезался в торчащую глыбу. Доспехи звякнули. Гундахар остался сидеть, опираясь о лед, голова опущена.
Интуиция подсказывала: в нем все еще есть его «я». Но что-то важное — сломано. Как если бы часть связей просто отключили.
— Живой, — равнодушно констатировал стихиалий. — Но пока бесполезен.
— Сука… — злобно выругался я.
Эта легкая ухмылка. Этот пренебрежительный тон. Этот самодовольный вид существа, прекрасно понимающего, что никто из нас не представляет для него особой угрозы.
Не знаю, чего конкретно «брат» добивался, но в ту самую минуту я понял, что ненавижу его.
И я атаковал его вновь. Всем, что у меня было.
Всеми ресурсами истока, самой мощной магией. Задействуя «Ментальный Каст», я извлек из «кармана» и вонзил ему в спину все добытые ранее кинжалы Питоху. Материализовал гранаты, кислоту, мигающие запалами бомбы, разрядил револьвер и даже более — с помощью «Телекинеза» выстрелил в него ампулами «Отравы Доса». Семнадцать штук, что словно пули увязли глубоко в его теле, но ощутимого урона не нанесли.
Как и все остальное.
— Я понимаю твою озабоченность, Влад, — Окрус продолжал надвигаться на нас, играючи отражая любые атаки. — Но и ты пойми: бороться со мной бессмысленно.
— Чего ты хочешь?
— Я? — переспросил стихиалий. — Я вообще всего этого не хочу. Но мы с Эдвардом друзья. Он попросил меня об услуге, заплатил цену. Поэтому теперь я вынужден ему помочь. И, пожалуй, это будет справедливо. Раз вы лишили его самого дорогого.
— Да неужели?
«Брат» ненадолго задумался.
— Хотя знаешь, наверное, ты прав. Убивать всех — это уже перебор, — согласился он. — Полагаю, правильнее будет: жизнь за жизнь. Тебя я не трону, я уже говорил, а значит, выбор должен пасть на кого-то одного. Такой расклад вас устроит?
Окрус перевел взгляд дальше. На Германа. На Гласа. На Мозеса, уже исчерпавшего себя. На Августа.
А затем рванул вперед, но тотчас остановился.
Не знаю каким образом, но я предвидел, что он намеревается сделать. И я успел. Развернул «Декагон Кристо» за мгновение до удара.
— Ты начинаешь меня утомлять.
Он протянул руку. Коснулся сферы одним пальцем.
От точки касания побежали трещины — тонкие как иглы, но их было много. Каждый тик — еще одна. И еще одна. И еще. Это было все равно что смотреть, как по стеклу расползается узор инея — только вместо льда были расколы, а вместо мороза — чужая воля.
Через секунду «Декагон» лопнул как мыльный пузырь.
Я поднял второй.
— Упрямый, — вздохнул стихиалий.
Второй продержался дольше. Одна секунда. Две. Три. Я чувствовал, как деревянные четки с кулоном греются и дымятся. Как сгорают заложенные в них истинные молитвы. Как Окрус просто ломает божественный артефакт, начисто игнорируя все наши старания.
Третий купол.
Четвертый.
Каждый раз — вспышка золотого света, надежда, что вот сейчас «Декагон» выдержит, и каждый раз тот же результат. Пальцы Окруса проходили сквозь божественную защиту как через хрупкую мембрану. Он даже не напрягался.
— Не смешите меня, — повел щекой стихиалий, когда последний, пятый, купол рассыпался искрами. — Это мило. Но бесполезно.
В тот роковой момент я с ужасом осознал, что вариантов у нас больше нет.
Генерал в отключке.
Пять «Декагонов» ушли в никуда.
Все наши ресурсы — в ноль. Все буквально растаяло как сахар в кипятке, и не осталось ничего, что могло оградить друзей от неминуемой гибели.
Кроме одного.
Сферы от «Галинакса».
«Господи…»
Тело прошиб ледяной пот.
Проклятые артефакты — это сделка с дьяволом. Я понимал это и долгое время сопротивлялся искушению как мог. Ни в лагере Аполло, ни во время испытания и даже после я к ней не притронулся. Однако сейчас выбор был невелик.
«Тронешь раз — познаешь тьму. Тронешь два — познаешь боль. Тронешь три — обретешь космическое могущество, но при этом останешься абсолютно один. И даже малыш Хангвил от тебя отвернется».
Получается, еще две итерации, и я стану его копией. Но одну, по идее, я мог пережить. Остановиться в шаге до того, как станет поздно. А что до боли — не страшно. В последнее время я чувствовал ее постоянно.
И я это сделал — материализовал на ладони черный, идеально круглый предмет.
— Влад, — тихо произнес Глас, заметив, что я достал ее. — Не надо. Богом прошу.
— А есть другие варианты?
Шаман открыл было рот, хотел что-то сказать. И не смог.
— Нет, — выдохнул он. — В том-то и дело.
— Тогда поехали, — сказал я.
И сжал артефакт.
Я ожидал боли. Ожидал вспышки. Ожидал, что меня вывернет наизнанку, что кости расплавятся, а сознание оторвется от тела. Что я переживу такую агонию, когда ни смотреть, ни говорить, ни дышать невозможно.
Но