– Могу!
– Ну называйте, называйте!
– Это актриса нашего театра… – Он замолчал, склонив голову. – Вы ставите меня в неловкое положение.
– О каком неловком положении вы говорите? Речь идет об убийстве и даже не об одном! Вы это понимаете?
– Понимаю! Это актриса нашего театра…
– Имя! – не сказал, выстрелил начальник сыскной.
– Новочеркасова Мария Пантелеевна, мы с ней встречаемся… – Последнее слово кассир проговорил несколько даже вопросительно, значит, что не все так просто, как хотелось бы.
– Если вы, как утверждаете, с ней встречаетесь, почему не подошли у театра, а каким-то скрадом проследовали за ней?
– Да. – Набобов тяжело, с шумом вдохнул и, напружив щеки, выдохнул: – Я за ней ухаживаю. И пока это только начало долгого пути. Конфеты, кстати, я купил для нее.
– И каковы результаты ваших ухаживаний?
– Конфеты она принимает, а вот дальше… – Демид цыкнул и замолчал. – Но я настроен серьезно, надежды не теряю, думаю, что если она мне не отказывает, то в конце концов…
– Понятно, понятно, – перебил его полковник, – давайте вернемся в тот вечер. Итак, вы купили конфеты, кстати, а как часто вы их покупаете?
– Каждую неделю!
– Так вот вы купили конфеты, подождали, пока ваша пассия выйдет из театра, и проследовали за ней, почему не подошли?
– Она против, разговоров боится, театральная среда – это, знаете ли, особое место…
– Как серпентарий? – спросил начальник сыскной.
Впервые за их долгую беседу Набобов тихо рассмеялся:
– Да, пожалуй!
– Вы, когда пошли за Новочеркасовой, не видели там другую женщину? Которая шла по этой же улице.
– Нет! – после непродолжительного раздумья ответил кассир. – Может быть, кто-то и шел, я просто не обратил внимания…
– Понятно, вы пошли, что было дальше?
– Я нагнал ее у дома, она живет недалеко от театра, там мы посидели на лавочке у ворот, погода скверная, поэтому недолго. Я вручил ей конфеты и отправился домой. Это все.
– А когда возвращались…
– Нет-нет, – замотал головой кассир, – я не возвращался, потому как живу дальше.
– Но все равно не могу не спросить, когда вы уже шли домой, никого не встречали по пути? Например, какого-нибудь мужчину?
Набобов не задумывался ни на секунду:
– Нет! Не встречал. – Кассир замолчал, раздумывая и что-то прикидывая. – Послушайте, господин фон Шпинне…
– Вы даже не представляете, как внимательно я вас слушаю, господин Набобов!
– Я ни в чем не виноват!
– К сожалению, это всего лишь слова, на каторге вообще нет виноватых, там все несправедливо осужденные… – грустно заметил начальник сыскной. – Вот вы как оказались в Татаяре, почему сменили имя?
– Я объясню.
– Слушаю вас.
Набобов тяжело вздохнул, переложил из руки в руку картуз, посмотрел по сторонам, куда бы его можно было положить, не отыскал ничего подходящего, оставил картуз в руках.
– Не скрою, я был очень зол на Гришу, на вот эту вот Скобликову, ведь это, скорее всего, по ее наущению он обокрал меня. А потом гадалка еще и донос написала, я был осужден, попал на каторгу, и пока я там находился, единственной моей мечтой было вернуться, отыскать Скобликову, ну и мальчика, поквитаться с ними, не буду кривить душой, были, были мысли убить их. Скобликову после каторги я нашел быстро, она ведь и не пряталась, а вот мальчик как в воду канул. Я поселился в Татаяре, нашел место в театре – кассиром…
– Ну и почему же вы сразу не поквитались с гадалкой?
– Вначале ждал, когда она приведет меня к Грише, следил за ней, но никаких результатов – мальчик, как я уже говорил, словно сквозь землю провалился, никаких следов, упоминаний. Точно и не было его вовсе.
– И что было потом?
– Потом была жизнь, служа в театре кассиром, я стал постепенно успокаиваться, начал посещать церковь, осознал, что злоба и жажда мести прежде всего разрушают меня самого. Так незаметно для себя я их простил. И Скобликову и Гришу. Прошло много лет, я обвыкся, поначалу-то хотел из Татаяра уехать…
– Куда?
– Куда-нибудь в столицу или на худой конец в Первопрестольную, но не случилось. Остался. Я ведь после каторги кинул свой преступный промысел, даже не помышлял ни о чем таком, а что сменил имя, ну, может быть, из тех же соображений, новое имя – новая жизнь! Вот на старости лет решил обзавестись семьей, а потом…
– Да-да! – закивал начальник сыскной. – Меня больше всего интересует, что потом.
– Ничего особенного. Приехал Топазо, в театре суета, можно даже сказать, что ажиотаж. Аншлаг, все билеты проданы. Я даже, знаете, как-то разволновался…
– Почему разволновались? Узнали в Топазо Шивцева?
– Нет! Разволновался, потому что прошлое вспомнил, как мы с мальчиком-ангелом представления давали, как люди к нам ломились, как деньги несли, словом, молодость вспомнил. А что Топазо – это Гриша, я понял только в гостиничном номере, когда принес ему деньги. Тогда он был уже мертв. По лицу не узнал, только по ногтям и определил, да и то случайно, когда взял его за руку, чтобы понять, жив или нет. Потом, после ногтей, стал всматриваться, ну вот и понял, кто это… – Набобов замолчал, уронил голову, точно каялся. Начальник сыскной какое-то время, не говоря ни слова, смотрел на него, думал над словами кассира. Взвешивал, прикидывал и так и эдак. То, что рассказал Набобов, могло ведь быть и правдой…
– Вы когда-нибудь слышали о «Сердце жаворонка»? – наконец после раздумий спросил Фома Фомич.
– Что вы имеете в виду? – Кассир поднял голову и непонимающим взглядом уставился на фон Шпинне. – Это фокус, который показал Шивцев на званом ужине в доме губернатора?
– Нет, я имею в виду камень, алмаз под названием «Сердце жаворонка», вы когда-нибудь слышали о нем?
– Не слышал! – просто, без рисовки, как бывает всегда, когда говоришь правду, ответил Набобов. – А что, существует такой камень? – Он был удивлен и заинтересован.
– Люди говорят, что существует, но доказательств никаких нет, я вот, грешным делом, думал, что вы про это что-нибудь знаете…
– Что со мной теперь будет? Вы меня отпустите? Ведь я не совершил ничего противоправного!
– Конечно, – кивнул начальник сыскной, – но не сейчас. Вам придется еще какое-то время побыть у нас в гостях…
– Опять подвал? – уставшим и обреченным голосом спросил Набобов. Было видно, что он уже смирился с происходящим, понял: бороться, что-то доказывать, тем более рвать на себе рубаху – не имеет никакого смысла. Кассиру казалось, что начальник сыскной не верит в его виновность, а всего лишь хочет использовать Набобова в своих каких-то целях.
– Нет! У нас кроме подвала есть еще несколько вполне приличных комнат, одну из них мы предоставим вам. Вы там