— Завтрашнее… мероприятие, — он произнес это слово с едва уловимой насмешкой, будто речь шла о детском утреннике. — Напоминаю, что любое отклонение от оговоренных рамок будет считаться нарушением контракта. Я ценю эффективность, но не терплю самодеятельности. Вы понимаете разницу?
— Я помню условия, Аркадий Петрович, — ответила она, глядя на свое отражение — на эту женщину в коже, пытающуюся спрятаться от его всевидящего ока. — Все под контролем.
— Надеюсь, — в его голосе прозвучала легкая, почти неощутимая, но отточенная как бритва угроза. — Потому что цена ошибки будет значительно выше, чем стоимость вашего агентства. На порядки выше. Я вложил в этот эксперимент не только деньги, но и свое время. А его, поверьте, я ценю куда дороже. Спокойной ночи.
Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Алиса медленно опустила телефон. Он знал. Конечно, знал. Его сеть осведомителей работала безупречно. Возможно, он просто ждет, куда упадут карты. Он не просто давил на нее — он напоминал, что она всегда на крючке, и простота этого крючка была обманчивой.
Она подошла к окну. Город жил своей ночной жизнью, сияя миллионами равнодушных огней, не подозревая о маленькой драме, разворачивающейся в его подвалах и пентхаусах. Завтра все могло измениться. Или рухнуть.
Она взяла планшет и в последний раз просмотрела безупречный план. Расписание, логистика, запасные варианты на случай ЧП. Все было учтено. Все, кроме человеческого фактора. Эмоций. Страха. И того неуловимого, что рождается между сценой и залом и что решает все. И того, что происходило у нее в груди, когда она думала о нем.
Отложив планшет, она поймала себя на мысли, что думает не о провале, не о гневе Воронцова-старшего, а о том, каким будет лицо Ивана, когда он выйдет со сцены. С триумфом? С разочарованием? Увидит ли он в толпе ее и что-то прочтет в ее глазах? И с холодной, отрезвляющей ясностью она поняла, что ее собственная карьера волнует ее сейчас чуть меньше, чем ответ на этот вопрос.
Завтра. Оно наступало неумолимо, принося с собой запах пыли, пота, дешевого парфюма и электричества. И впервые за долгие годы Алиса Рейн, женщина, выстроившая свою жизнь по чертежам, с нетерпением ждала нового дня и его хаоса.
Глава 16. Игра без сетки
«Вечерний шум» занимал полуподвал в одном из арбатских переулков. Никакой вывески — только серая дверь с покосившимся домофоном. Внутри — длинное низкое помещение, бывшее когда-то то ли складом, то ли котельной. Стены из грубого кирпича, пол бетонный, по углам — груды проводов и ящиков с оборудованием. Бар — просто стол, заставленный бутылками и пластиковыми стаканами. Воздух густой, пахнет остывшим железом, старым деревом и десятками тел. Освещение — несколько тусклых красных ламп, отчего лица в толпе казались размытыми пятнами.
Алиса стояла у стены, втиснутая между кирпичной кладкой и группой бородатых парней в потрепанных куртках. Ее стеганый жилет и простые джинсы оказались почти уместны. Почти. Здесь, в этом душном подвале, она была не Алисой Рейн — успешным менеджером с двадцать восьмого этажа, — а просто женщиной, пытавшейся раствориться в толпе. Каждый нервный взгляд, брошенный в ее сторону, заставлял внутренне сжиматься. Ее анонимность была хрупким щитом.
За импровизированной кулисой — узким проходом за черной тканью, наброшенной на веревку, — Иван пытался заглушить внутреннюю бурю. Руки были ледяными и влажными. Он зажмурился, пытаясь найти внутри ту самую точку спокойствия, о которой говорила Лена. Вместо этого перед ним поплыли образы: презрительное лицо отца, насмешливые заголовки таблоидов, холодные глаза Алисы на их первой встрече. Страх был не абстрактным; у него были имена и лица.
— Ну что, Воронцов, готовишься к казни? — из темноты материализовался Алексей, его ухмылка казалась еще ядовитее в тусклом свете. — Публика сегодня знатная. Голодная. Сомневаюсь, что твой лакированный бунт их проймет.
— А тебя-то что сюда принесло? Устроился грузчиком? — огрызнулся Иван, чувствуя, как ярость на мгновение перебивает страх.
— Я? Я здесь как зритель. Любопытно посмотреть на провал вживую. Кстати, твоя продюсерша тут. Прикидывается своей, — он кивнул в сторону зала. — Думает, никто не узнал. Смешно.
Иван не ответил, но это знание — что она здесь, в этом аду, а не наблюдает по безопасной видеосвязи из своего стерильного кабинета — странным образом обожгло его изнутри. Это был не холодный расчет стратега. Это была готовность разделить с ним поле боя.
Когда он вышел в светлое пятно перед стойкой с аппаратурой, его встретили не аплодисментами, а тяжелым, изучающим молчанием. Несколько десятков пар глаз — скучающих, циничных — впились в него. Он почувствовал себя лабораторной крысой.
Он не стал говорить. Не стал улыбаться. Медленно, почти ритуально, он надел наушники, закрыв глаза, отсекаясь от этого давящего безразличия. Его пальцы повисли над пультом, собирая в пружину все напряжение последних недель. И затем — резкое, отточенное движение.
Зал не вздрогнул. Его пронзило. Первый удар «Молчания по расчету» был не просто звуком; это была низкочастотная волна, бившая по внутренностям. Это была не музыка, а физиологическая атака.
Алиса, прислонившись к прохладной кирпичной стене, следила не только за ним, но и за залом. Она видела, как сначала замерли несколько человек в первом ряду. Потом кто-то сзади перестал перешептываться с соседом. Еще один, с лицом, на котором была написана усталость, медленно, будто против воли, начал кивать в такт давящему биту. Они не аплодировали. Они не кричали. Они впускали его звук внутрь.
Все пошло под откос не из-за техники. Техника работала безупречно. Сбой произошел в нем самом.
Он перешел к «Нержавеющей стали», и что-то щелкнуло внутри. Внезапно он осознал всю абсурдность ситуации. Его пальцы на секунду замешкались. Ритм поплыл. Он сыграл все ноты, но из музыки ушла душа. Она стала механической.
В зале пронесся не разочарованный гул, а нечто худшее — равнодушный шепот. Кто-то зевнул. Его теряли.
Иван замер, и Алиса увидела в его глазах не панику, а пустоту. Он видел, как гаснет интерес. Его пальцы на секунду зависли над пультом.
Он резко заглушил все дорожки. В наступившей тишине он прошелся к краю сцены.
— Ладно, — это прозвучало тихо, почти устало. — Что-то не идет.
Он отвернулся от зала, его взгляд упал на старый синтезатор, стоявший в углу. Подошел, провел пальцами по клавишам. Извлек несколько глухих, невыразительных звуков.
Он не пел. Не говорил. Просто стоял,