Лена слушала молча, отставив банку. Её взгляд стал серьезным, уставшим.
— И что ты будешь делать с этой нянькой?
— Не знаю, — честно сказал Иван. Он подошел к синтезатору, тронул одну клавишу. Чистый, печальный звук «ля» повис в воздухе. — Может, напугаю её. Устрою истерику. Приду пьяный на первую встречу.
— Оригинально, — язвительно заметила Лена. — То, чего от тебя и ждут. Ты как тот ребенок, который, когда на него кричат, начинает кричать еще громче. Попробуй сыграть в их игру.
Иван с недоумением посмотрел на нее.
— В какую?
— В молчаливую. В умную. Прими эту Алису. Выслушай её. Улыбайся. Кивай. А потом сделай по-своему. Но тихо. Как диверсант. Будь непредсказум для них. Покажи, что ты не истеричка, а стратег.
Идея была настолько чужеродной для его натуры, что на мгновение он онемел. Он всегда реагировал взрывом. Ярко, громко, демонстративно. А тут предлагали стать тенью.
— Они сожрут меня живьем, если я начну подыгрывать, — мрачно произнес он.
— А если будешь орать — на тебя наденут смирительную рубашку, — парировала Лена. — Выбор за тобой, принц. Быть предсказуемой проблемой или непредсказуемым игроком.
Она взяла свою потрёпанную кожаную куртку.
— Я всё. У меня сегодня сессия. Демка твоя — говно. Переделывай. И подумай над моим предложением.
Дверь закрылась, и Иван снова остался в гробовой тишине. Он подошел к гитаре, стоявшей на стойке. Подарок матери, которую он почти не помнил. Он редко брал её в руки, предпочитая электронику. Но сейчас потянулся именно к ней.
Он сел на пол и перебрал струны. Звук был живым, дребезжащим. Он не старался. Он просто играл. Простой, минорный перебор, мелодия рождалась сама собой — тревожная, тоскливая.
Внезапно он замолк. Идея Лены обрела зловещий смысл. Что, если его бунт — всего лишь ожидаемая реакция, часть сценария, написанного отцом? Что, если истинное неповиновение должно быть тихим?
Он отложил гитару, подошел к компьютеру и открыл досье. «Алиса Рейн».
«Рейн, — усмехнулся он про себя. — Конечно. Не Иванова же. Настоящая фамилия, поди, Ренина или вообще Редькина, а это — уловка для падких на зарубежное звучание. Чтобы солиднее выглядело для международных инвесторов папочки».
Вышка с красным дипломом. Успешные кейсы. На фото — строгое, красивое лицо. Но не это привлекло его внимание. Он увеличил фотографию, всмотрелся в глаза. В них не было ни капли подобострастия. Только абсолютная уверенность. Она смотрела на мир как на шахматную доску, и он был всего лишь очередной фигурой, которую нужно правильно поставить.
Это задевало за живое. Сильнее, чем все её регалии.
«Что ж, Алиса Сергеевна, — подумал Иван, и на его губах появилась улыбка, в которой не было ни капли отчаяния, только холодный, цепкий азарт. — Приехала перевоспитывать? Посмотрим, кто кого переиграет. Ты ищешь испорченного мальчишку? Ты его найдешь.»
Глава 4. Симфония провала
Ровно в девять утра Катя вплыла в кабинет с грацией официанта в час пик. В одной руке у нее была массивная папка, в другой — два стакана с кофе.
— Держи, — она поставила один стакан на стол. — Похоже, тебе понадобится тройная порция. Погружаемся в мир российского андеграунда и анархии. Только вместо рок-н-ролла — системный саботаж и папины деньги.
Она положила папку на стол Алисы и активировала планшет.
— Иван Аркадьевич Воронцов. Полное досье. От рождения до вчерашнего вечера, когда он, по данным доставки, заказал суши в студию «Звукорой» в три часа ночи. Кстати, «Звукорой» — это его частная студия. Не игрушка, купленная папой, а личный проект. Единственное, что он не бросил.
Алиса отложила текущие отчеты, всем видом демонстрируя полную концентрацию. Она открыла папку. Первый лист — стандартная биография, разбавленная вырезками из светской хроники. Элитные школы, Швейцария, отчисление из МГИМО после второго курса… Ничего неожиданного.
— Пропусти лирику. Выдели суть, — приказала Алиса, пробегая глазами по строчкам.
— Суть в том, что он профессиональный неудачник, — Катя переключила слайд на планшете, где красовался график. — Но неудачник системный. Все его провалы — это не случайность, а закономерность. Бросил университет, когда отец нашел ему «перспективную» стажировку в Минэкономразвития. Устроил скандал на ралли в Монако ровно в тот день, когда Воронцов-старший подписывал контракт с арабскими инвесторами. Эфир на «Муз-ТВ», который ты знаешь, был запланирован как мягкий старт его карьеры медиа-менеджера в холдинге отца.
— То есть, каждый его «бунт» совпадает с ключевыми моментами в бизнесе отца? — уточнила Алиса, и в ее глазах зажегся холодный огонь.
— Точно. Он саботирует их. Осознанно или нет — вопрос. Но паттерн налицо. Это не спонтанные истерики. Это форма протеста. Очень дорогого и очень деструктивного. Корни, кстати, глубже, — Катя пролистала слайды дальше. — Рос без матери. Татьяна Вячеславовна уехала в Италию, когда ему было семь. По официальной версии — для занятий вокалом. По неофициальной — сбежала от мужа-тирана. Видится с сыном раз в год, и то — на нейтральной территории. Отец пытался компенсировать это деньгами и гиперопекой. Результат, как видишь, плачевен.
Алиса кивнула, просматривая файл. Светские сплетни, бесконечные романы с моделями и начинающими актрисами, которые заканчивались так же быстро, как и начинались. Ни одной глубокой привязанности. Ни одного настоящего друга. Одиночество, тщательно скрытое за ширмой гламурных тусовок.
— А что с музыкой? — спросила Алиса, доходя до раздела «Творчество».
— А вот это интересно, — голос Кати изменился, в нем появились нотки неподдельного любопытства. — Он скрывается под псевдонимом IVAN V. Пишет какую-то мрачную электронику. Не коммерческую совсем. Выложил пару треков на маленькой независимой платформе. И знаешь, что странно? Никто из его тусовки об этом не знает. Это его личное, по-настоящему личное.
— Включи.
Катя нажала кнопку. Сначала из планшета полился трек под названием «Silent Scream». Алиса слушала, не меняя выражения лица. Музыка была далека от всего, что она обычно слушала — сложные биты, диссонирующие синтезаторные партии, подавленный, искаженный вокал. В этом была какая-то утробная, отчаянная агрессия.
— Дальше.
Следующий трек — «Neon Rain». Он был другим. Более мелодичным, но оттого еще более пронзительным. Сквозь шумы и электронные звуки пробивалась чистая, одинокая гитарная струна, а вокал… вокал был живым. В нем слышалась неподдельная боль, тоска по чему-то настоящему.
Алиса откинулась на спинку кресла. Она смотрела в окно, но видела не небоскребы, а совсем