Мосс фыркает и переносит вес, ее уши дергаются в мою сторону. Я принимаю это за согласие. Очень надеюсь, что это согласие. На мгновение скрещиваю пальцы, возношу молитву богам унижения и забираюсь в седло.
— Ага, вот вы где.
Дружелюбный голос заставляет меня обернуться, пока я поправляю стремена. На меня смотрит темноволосая девушка примерно моего возраста и улыбается. Она загорелая от работы на улице, волосы собраны в небрежный хвост, пряди выбиваются и лезут в лицо. Она отбрасывает их предплечьем и снова улыбается, морщинка появляется на веснушчатом носу.
— Я Кейт. Ты, должно быть, Эди. Смотрю, вы с Мосс уже подружились.
— Очень на это надеюсь, — отвечаю я, корча гримасу.
— Она лапочка, не переживай. Рори. — Кейт поворачивается к нему. Он возвышается над нами на огромном гнедом коне. — Мне нужно потом поговорить с тобой о планах на следующий сезон. Рози должна ожеребиться ближе к концу недели, и если я права и будет кобылка, возможно, стоит кое-что изменить.
Он коротко кивает.
— Потом разберемся.
Кейт отдает ему шуточное воинское приветствие.
— Наслаждайтесь, — говорит она, хлопая мою лошадь по плечу. — И не давай вот этому собой командовать.
Рори бросает на нее яростный взгляд, а Кейт ухмыляется.
— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.
Она откидывается на дверь стойла, закидывает одну щиколотку на другую и с усмешкой наблюдает за нами. Хотелось бы и мне быть такой же расслабленной.
— Поехали, — говорит он, подбирая поводья.
Мы выезжаем через ворота, которые для нас придерживает розововолосая девушка, широко распахнув глаза.
— Ты часто так действуешь на людей?
— Недостаточно часто.
— Ваша светлость. — Я смотрю на него искоса. — Мне так тебя называть?
— В этом нет необходимости.
— Сэр? Милорд?
— Рори вполне достаточно.
— Ладно. А ты можешь звать меня Эди, — поддразниваю я. Трудно не быть в хорошем настроении в такой день, когда светит солнце, а легкий ветер играет длинной гривой моей лошади.
— Я мог бы назвать тебя по-всякому, — мрачно говорит он. — Но раз мы здесь и ты подписала соглашение о неразглашении, я исхожу из того, что даже ты не рискнешь навлечь на себя гнев моей юридической команды и что ты действительно здесь ради работы.
— Именно так.
— Хорошо.
Мы выезжаем на тропу по пустошам, шаги лошадей глушит упругая трава.
— Раз с этим разобрались, я решил, что это удачный момент показать тебе поместье, рассказать, чего я хочу добиться, и обозначить ожидания.
— А я-то думала, мы просто выбрались подышать свежим воздухом и приятно прокатиться на солнце.
Он слегка склоняет голову.
— Вся эта ситуация — не по моей инициативе.
— Это я уже поняла. Так какие именно у тебя ожидания?
— Мой отец оставил после себя полный бардак. Как тебе, возможно, говорили, от герцога Киннэрда ожидается — точнее, требуется — оставить подробную летопись своего правления.
Он произносит это как должность, а не как право по рождению, словно кто-то придет и будет проверять его полномочия.
— Предыдущие герцоги вели дневники с пометками. Кто-то подробнее, кто-то меньше — в зависимости от характера. Они фиксировали историю своего поколения.
Он проводит рукой по шее коня.
— Тебе и мне это может казаться абсурдным, и, поверь, я считаю это пустой тратой времени, но это наш долг.
— Я люблю историю. Глядя в прошлое, можно так многому научиться, правда?
Он хмыкает, и я продолжаю:
— Именно поэтому я ее и изучала. И тебе невероятно повезло — вся эта история у тебя под рукой, ты окружен ею каждый день.
— «Задушен» — более подходящее слово.
Я смотрю на него в профиль. Он ничего не выдает, лицо совершенно непроницаемо. Я думаю, выученная ли это привычка или то, что появляется после жизни под чужими взглядами, когда все знают: однажды ты станешь одним из самых богатых людей страны, с землями и недвижимостью по всем Хайлендам и по всему миру.
— В любом случае, — говорит он спустя мгновение, когда мы останавливаемся на гребне холма. — Вот ради чего я все это делаю.
Внизу, вдалеке, виден замок, уютно утопающий в лесу, который обнимает его с обеих сторон. Озеро поблескивает стально-синим под солнцем. Где-то вне поля зрения глухо гремит трактор. Он выглядит задумчивым.
— Ты про замок?
Он качает головой.
— Про людей, которые от меня зависят. Ты обнаружишь, что записи моего отца… довольно хаотичны.
— В каком смысле?
Он разворачивает коня и направляется вниз по тропе, которая поднимается между желтыми кустами дрока с кокосовым запахом и спускается к ручью. Я уже поняла, что он человек немногословный, но…
— В каком смысле? — осторожно переспрашиваю я.
Мосс вскидывает голову, и удила звякают в тишине. Я устойчиво сажусь в седле. Удивительно, как легко снова ездить верхом после стольких лет — словно снова сесть на велосипед, только у него четыре ноги и собственный характер. Я провожу рукой по ее шее, чувствуя шелковистую гладкость над твердыми мышцами. Лошади идут вровень, почти касаясь друг друга.
— Он пил. Большинство сказали бы, что он был душой компании, переменчивым, последним из аристократов старой школы. Любил охоту, любил своих собак. Все это правда. Но при этом он был манипулятором, — его лицо темнеет. — Прошлым летом он попытался свернуть фонд, основанный моим прадедом. Тот считал, что с этой ролью приходит обязанность менять мир к лучшему. А мой отец полагал, что это место должно обеспечивать его образ жизни, а не наоборот. Похоже, чувство долга перескочило через поколение, когда родился Дикки Киннэрд.
Мосс снова дергает головой, и поводья на мгновение скользят у меня между пальцами.
— Но не у тебя.
Он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу того Рори, с которым познакомилась в Нью-Йорке, а не сдержанного, патрицианского герцога.
— Надеюсь, что нет.
В безоблачном небе парит огромная птица, делает круг и ныряет в вереск. Земля кажется бесконечной, волнами уходящей во все стороны. Вдалеке я едва различаю темные очертания островов за линией берега. Это так далеко от нашей первой встречи в Манхэттене, что кажется другим миром.
— Так зачем ты был в Нью-Йорке?
— По делам, — его голос ровный.
— Не подрабатывал официантом, — бросаю я с улыбкой, испытывая удачу.
Он удивляет меня короткой улыбкой.
— Нет. Будем надеяться, что моя карьера бармена на том же уровне, что и твоя — журналиста-расследователя. То есть отсутствует.
— Я была бы ужасным журналистом, — смеюсь я. — У меня совершенно нет каменного лица.
Он пожимает плечами.
— Не знаю. Ты меня одурачила.
— Правда? — я расправляю плечи.