— Спасибо, дорогая, — говорит Анна, растекаясь по кушетке у камина, будто так и родилась.
Снаружи с озера поднимается ветер, и небо будто опустилось ниже — тучи сгущаются над соснами, тяжелые от обещания дождя. Стены замка меняются вместе с погодой, словно гигантский песчаниковый барометр. На прошлой неделе он светился теплым золотом в весеннем солнце. Сегодня — серый и тусклый, несмотря на кипящую внутри деятельность.
Деревня, наоборот, будто оживает. Я паркуюсь у края гавани и иду к магазину, по пути здороваясь с Флорой в кофейне и вдыхая уютные запахи корицы и ванили. В маленьком деревенском магазине женщина за прилавком поднимает взгляд и улыбается.
— Привет, милая. Что сегодня ищем?
— Мне нужна жидкость для снятия лака.
— Ох, ее всю разобрали. Все, наверное, прихорашиваются к балу. Как там подготовка в большом доме?
Поначалу это удивляло, но теперь я привыкла, что все чувствуют себя частью одной большой семьи.
— Очень шумно, — улыбаюсь я, доставая телефон, чтобы заплатить. — И много репетируют на волынке.
— О, обожаю волынки. Не могу дождаться танцев завтра вечером.
Все говорят о бале, будто это сказочная кульминация, но у меня есть чувство, что что-то сломается еще до того, как заиграет музыка.
Когда я возвращаюсь к дому, дождь хлещет по лобовому стеклу, а по дорожке от водостоков бегут тонкие ручьи. Я вбегаю внутрь, стряхивая воду с рук и откидывая мокрые пряди волос с лица. Хайлендский дождь — это что-то совершенно особенное.
Я влетаю в дом и тут же налетаю на Рори, отскакивая от твердых мышц его руки, когда распахиваю дверь, промокшая и торопясь укрыться от ливня. С волос капает, рубашка липнет к телу, как водоросли.
— О боже, прости… — задыхаюсь я, пятясь и роняя бутылочку с жидкостью для снятия лака, которая, к счастью, не разбивается. Где-то на задворках сознания отмечаю сухой древесный запах его одеколона.
Он совершенно сухой, возвышается надо мной с неодобрительным выражением лица.
— Ты вся мокрая, — говорит он ровно, будто я сделала это нарочно.
— Меткое наблюдение, — отвечаю я, убирая мокрые волосы с лица.
Он не двигается и смотрит на меня сверху вниз, как на еще одну проблему.
— Мне стоит спросить?
— Мне нужно было в деревню, — говорю я, задыхаясь и чувствуя себя идиоткой. — Анне понадобилось… — я машу бутылочкой для наглядности.
— Понятно.
На мгновение мне кажется, что он собирается сказать что-то еще. В его лице мелькает тень этого намерения, но затем он почти незаметно качает головой. Я не могу понять, злится ли он на меня или на себя — за то, что ему вообще не все равно.
— Не буду мешать, — его лицо снова совершенно нейтрально, но взгляд скользит по мне сверху вниз, словно он не может поверить, что я капаю на его бесценный паркет. — Уверен, ты очень занята своим… гостем.
Прекрасно. Мало того что я бегаю за Анной, которой здесь вообще не должно быть, так еще и за его счет.
— Да, — киваю я. — Дел невпроворот… много… работы.
Но он уже разворачивается и широкими шагами уходит через холл.
Я понимаю, что дверь в мою комнату открыта, как только сворачиваю за угол на верхней площадке. Свет льется в обычно мрачный коридор, и по спине пробегает холодок, когда я иду к ней, словно в замедленной съемке. Я точно знаю, что запирала ее. Как всегда, проверила дважды перед уходом.
Дверь распахнута настежь. Анна сидит на моей кровати, скрестив ноги, будто забронировала номер на Expedia. У меня обрывается сердце.
У нее на коленях ноутбук — мой ноутбук. И поначалу она даже не поднимает взгляд. Я всегда думала, что выражение «кровь стынет в жилах» — преувеличение, но сейчас понимаю, что это вполне реально. Я не могу выдавить из себя ни слова.
— О, привет, — говорит Анна, поднимая на меня глаза с полуулыбкой. Вся воплощенная невинность. — Вот ты где. Боже, Эди, ты не поверишь. Это же чистое золото. Старина Дикки Киннэрд знал, как крутить деньгами, да? Он как помесь злодея из Бонда и похотливого дядюшки.
У меня странно сжимается грудь, и я в три шага пересекаю комнату, выхватывая ноутбук и прижимая его к груди, будто щит.
— Почему ты в моей комнате? — мой голос низкий и ровный, потрясение уступает место белой, обжигающей ярости.
— Ой, — Анна отмахивается и лениво тянется, как кошка. — Мне понадобился кондиционер, а я знаю, что у тебя есть тот классный с миндальным маслом. — Она поднимает флакон, лежащий у ее бедра. — Я сказала одной из горничных, что мне нужно кое-что взять у тебя, и она меня впустила.
Клэр ни за что бы так не поступила.
— Горничных?
— Ну да, девчонка — лет двадцать с небольшим? Она тут только на выходные, на время бала. Ее мама здесь работает. Лорен или Лора, что-то такое. Я не особо вникала.
— Лора, — говорю я ровно, вспоминая. Дочь Клэр радовалась возможности подзаработать на летнюю поездку в Испанию.
— Ты смотрела конфиденциальные документы, — мой голос дрожит. — Документы под юридически обязательным соглашением о неразглашении. Их утечка может стоить мне карьеры.
Анна закатывает глаза.
— Да брось, не драматизируй. Я же никому не собираюсь рассказывать.
— Дело не в этом. — Я ставлю ноутбук на стол, пальцы дрожат. — У тебя не было права.
Анна смотрит на меня с любопытством.
— Ну перестань, Эди. Это же не государственные тайны, — она валится на подушки. — Хотя должна признать, кусок про захват земли у фермеров был сочный. И фиктивная компания, через которую он перегонял деньги из благотворительного фонда? Классическая налоговая схема для богатых.
Я замираю. Это как раз те разделы, которые тревожили меня больше всего — доказательства самых сомнительных финансовых махинаций Дикки Киннэрда.
— Это не предназначено для чужих глаз, — тихо говорю я. — Особенно для журналиста.
По лицу Анны пробегает тень — возможно, удивление, что я раскусила ее мотивы.
— Да ладно тебе, Эди, — ее голос становится заискивающим. — Я здесь не как журналист. Я здесь как твоя подруга.
Но этот взгляд мне знаком. Я уже видела его раньше.
— Ты задавала вопросы и делала мысленные пометки с первой минуты. Ты выспрашивала меня о финансах поместья и фонда. Ты именно тот человек, которого боялся Рори, — тот, кто ищет, как выжать из истории семьи