Он не спешит — медленный, неумолимый. Мне кажется, будто меня разбирают на части, и все во мне распадается, словно я таю в матрасе.
Я балансирую на грани, пока…
— Кончи для меня, малышка, — его голос низкий и хриплый, и тут его рот снова на мне, и меня накрывает. Удовольствие обрушивается волнами.
Через несколько мгновений он встает, глаза опасно темные, губы блестят.
Я приподнимаюсь на локтях, пока он расстегивает килт, и тот падает на пол. Он стоит передо мной, его член толстый, напряженный, направленный вверх. Я тянусь к нему и обхватываю ладонью, чувствуя шелковистую кожу над стальной твердостью. Он горячий и тяжелый в моей руке, когда я большим пальцем задеваю выступившую влагу на кончике.
Его дыхание сбивается, и он накрывает мою руку своей, направляя движение вверх и вниз.
— Если ты продолжишь, все закончится еще до того, как начнется, — говорит он глухо. Его челюсть сжимается от сдерживаемого напряжения.
С лукавой улыбкой я беру его в рот, устраиваясь удобнее на кровати и опираясь рукой, чтобы удержать равновесие.
— Черт, Эди, — выдыхает он сквозь зубы, зарываясь пальцами мне в волосы. — Я серьезно.
Я отстраняюсь, позволяя языку медленно и сладко обвести набухшую головку, наслаждаясь ощущением контроля. Поднимаю на него взгляд — он на секунду смеется.
— Хватит.
Он отступает, тянется к прикроватному ящику и достает презерватив.
А потом он уже надо мной, его тело прижимает меня к матрасу, не оставляя пространства. Я чувствую плотный жар у входа, он целует меня и на мгновение замирает, вглядываясь мне в глаза.
— Ты уверена?
Я киваю, скользя ладонями по его сильным рукам к плечам.
— Я хочу этого. Я хочу тебя.
Я смотрю на него — на этого красивого, сложного мужчину, который месяцами не дает мне покоя даже во сне. Это неправильно по миллиону причин, и сегодня, в эту одну ночь, мне все равно.
Он входит в меня одним длинным, медленным толчком, от которого у меня перехватывает дыхание. Я чувствую себя невозможным образом заполненной, растянутой вокруг него. Он замирает, давая мне время привыкнуть, но по его лицу видно, каких усилий ему стоит не двигаться.
— Ты такая тугая, — стонет он. — Такая горячая, малышка.
Я осторожно двигаю бедрами, и он снова стонет, звук отзывается вибрацией в его груди. Потом он начинает двигаться, почти полностью выходя и снова входя, задавая ритм, от которого я задыхаюсь с каждым толчком.
Трение невыносимо прекрасно, его член попадает внутрь меня так, что за закрытыми веками вспыхивают звезды. Я впиваюсь ногтями в его плечи, двигаясь ему навстречу, мое тело быстро набирает обороты к новой вершине.
Он меняет положение, чуть изменяя угол, и я вскрикиваю — удовольствие закручивается спиралью, нарастает, пока я снова не дрожу на грани.
— Кончи для меня, Эди, — приказывает он, когда его рука скользит между нами и задевает клитор. — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь на моем члене.
Одних этих слов было бы достаточно. Меня накрывает мощно, я сжимаюсь вокруг него. Спустя мгновение он следует за мной, глубоко внутри, разрядка пульсирует, пока он рычит мое имя мне в шею.
Мы падаем вместе, тяжело дыша, мокрая от пота кожа прижимается к коже. Долгое мгновение есть только звук нашего дыхания и далекая музыка из бального зала внизу.
Реальность должна была обрушиться прямо сейчас. Я должна вспомнить все причины, по которым это ужасная идея — Анна с дневниками, колкие замечания Фенеллы, пропасть между его миром и моим. Я должна просчитывать путь отхода, как он сделал той ночью в Манхэттене.
Но когда он переворачивается, увлекая меня за собой, и я оказываюсь прижатой к его груди, я могу думать лишь об одном: впервые за много месяцев мне кажется, что я именно там, где должна быть.
32
Рори
Она идеально прижимается ко мне, ее волосы разметались по подушке, словно пламя. Я веду пальцем по изгибу ее плеча и смотрю, как под прикосновением проступает гусиная кожа. Она шевелится, но не просыпается, дышит глубоко и ровно.
Огонь почти догорел — остались одни угли, заливающие комнату мягким светом. Снаружи слышно, как последние гости с бала расходятся по спальням. Сквозь приоткрытое окно долетают обрывки смеха и разговоров.
Я должен быть доволен. Я снова был с ней, и это оказалось таким же одурманивающим, как в прошлый раз. Даже сильнее, потому что теперь я знаю ее. Не только ее тело, но и острый ум, чувство юмора. Ее доброту и умение видеть людей такими, какие они есть.
Но вместо удовлетворения я чувствую тянущую боль — опасно близкую к тоске, а этого я позволить себе не могу.
Во сне она тихо вздыхает, ее ладонь сворачивается у меня на груди, словно она заявляет права. Я накрываю ее руку своей и смотрю на ее спящее лицо. На эту женщину, которая не боится мне перечить, которая не отступила, когда я был особенно властным. Каким-то образом она видит это место не как ношу, а как нечто волшебное.
А я едва не оттолкнул ее своей подозрительностью и гордыней. Большую часть жизни я защищался от разочарований — от отца, от поместья, от бремени ответственности, которого никогда не хотел, но не мог избежать. Я рано научился ждать худшего, готовиться к предательству. Так жить изматывает.
Но Эди словно не знает этой осторожности. Она бросается в жизнь с головой — в истории, в приключения. Она вдохнула жизнь в это место, пока писала его историю.
И даже когда в ее глазах я был всего лишь барменом, она отдалась мне без оговорок.
Я вспоминаю ее лицо в тот момент, когда язвительное замечание Фенеллы достигло цели. Вспышка боли мелькнула и тут же исчезла — слишком быстро, но не достаточно. Я так зациклился на собственных страхах, что не заметил очевидного: у Эди причин быть настороже не меньше, чем у меня. А может, и больше.
Ей пришлось бороться за каждую кроху признания в мире, который мне поднес все на серебряном блюде — заслуживал я этого или нет.
Яд отца, годами капающий мне в ухо, сомнение, тенью сопровождающее все, что я делал с тех пор. Любое достижение отравлено шепотом, пока я пытаюсь восстановить наследие,