Новый каменный век. Том II
Глава 1
Шаг. И ещё один. Из уютной, хоть и каменной изоляции я вышел на простор центральной площадки стоянки. И остановился, давая глазам привыкнуть.
«Вот я и тут…» — подумал я.
Ощущение было такое, будто стою на сцене Дома культуры в школьные годы. Даже вчера я не ощущал такого, когда всё внимание было заострено на мне.
Солнце, уже клонившееся к вечеру, заливало неярким золотом хаотичное нагромождение шкур, кольев, навесов и прочих конструкций. Воздух висел плотной, знакомой пеленой, но ощущался совсем иначе: тут ветер ещё не успевал уносить его вниз по долине. И он был богаче, разнообразнее — древесный дым костра, копчёный можжевельник, сладковато-гнилостный запах свежевыделанных шкур, терпкий аромат сушащихся трав и… что-то ещё, глубокое, животное, что невозможно было отделить от самих людей. Так пах и я, но давно перестал это замечать.
И всюду глаза поглядывали на меня. Тайком, исподлобья, за жилищами или между висящими кусками сушащегося мяса.
Прямо передо мной, у низкого навеса из шкур, сидела пожилая женщина. Кожа её лица была похожа на высохшую кору старого дуба, испещрённую глубокими трещинами-морщинами. В руках она держала костяную иглу, толстую, как спица — возможно, кость рыбы, — и с невероятной, отточенной годами скоростью сшивала два куска кожи. В качестве нити она использовала тонкие жилы.
Наблюдать за таким было одно удовольствие. Её движения были монотонны, точны, почти машинны. Она даже не подняла головы, но я почувствовал на себе её взгляд — тяжёлый, оценивающий, скользнувший от моих ног к лицу и обратно к работе. Без одобрения или приветствия. Просто констатация факта: вот он, странный, вышел.
«Ха-ха, — не сдержался я от внутреннего смешка. — Наверное, она сейчас подумала примерно то же, что я думал, глядя из окна на цветастых и странных подростков моего времени. Хоть это неизменно».
Слева, у самого большого очага, копошились дети. Человек пять-шесть, и, что примечательно, примерно одного возраста. Это могло свидетельствовать о том, что год выдался удачный, было много пищи и мало бед. Но детей других возрастов было немного.
Один мальчик, постарше, помешивал содержимое пузыря из желудка какого-то животного обугленной палкой. Двое других возились с раскалёнными камнями, закидывая те специальными палками, чтобы варево нагревалось. Их визг, смех и разговоры были единственными громкими звуками здесь. Они первыми заметили меня по-настоящему. Замолчали, уставились. Один, тот, что помешивал, даже прикрыл пузырь тощим телом, как бычок, защищающий свою воду. В его взгляде читалась недетская опаска.
«Точно, это же он пальнул в меня камнем тогда, — вспомнил я. — Хулиган такой. А теперь всё, в меня нельзя кидать камни».
Я улыбнулся им, но гадёныш только сильнее напыжился. Думаю, на первый раз сойдёт за контакт с молодёжью.
— Точно, я же и сам пацан, — тихо прошептал я.
Я медленно двинулся вдоль края площадки, стараясь не делать резких движений. Подозрительность витала в воздухе почти осязаемо. Это был не страх, нет. Это была настороженность стаи к новому зверю, чьи повадки ещё не ясны, чьё место ещё не определено. Я был «тем, кто пришёл с равнины», «тем, кто растит волка», «тем, кого принял Белый Волк» и «тем, кто уже погубил четырёх охотников». Слишком много меток. Слишком много странного.
«Понимаю. Ну я же не виноват, — думал я. — Ничего, вы ещё привыкнете», — надеялся я.
У дальней стены, в тени скального выступа, работал тот самый Хага, про которого говорил Белк. Я его почему-то узнал сразу. Мужчина лет сорока пяти, плечистый, с руками, покрытыми старыми шрамами и блестящими от жира. Перед ним на растянутом каркасе из прутьев висела свежая, ещё розоватая шкура какого-то копытного. Он методично, с глухим шуршащим звуком скоблил её каменным скребком с рукоятью, обмотанной кожей. Лишнее — жир, плёнки — падало в подставленную плоскую корзину из лозы. Его движения были полны как грубой силы, так и… необычной грации. Каждый взмах — выверен, экономичен, рассчитан на долгий день работы.
Он услышал мои шаги, повернул голову. Его лицо оставалось непроницаемым. Взгляд, как у того же Зифа: сконцентрирован на деле, а мир вокруг для него лишь фон. Но он кивнул. Едва заметно. Я тоже поспешил ответить тем же.
И он сразу же вернулся к шкуре. Его, похоже, не интересовали мои странности. Его занимало то, чтобы шкура была чистой и мягкой.
«Вот поэтому я и люблю людей дела. Им вообще всё равно на окружающих. Главное, чтобы работа была выполнена хорошо. Правда, как правило, у них на редкость скверный характер. Но это замечают только те, кто своими талантами их раздражает», — подмечал я, стараясь сразу фиксировать всех и каждого.
Чем больше информации я соберу, тем быстрее найду к ним подход. Неподалёку от Хаги, в выложенной камнями яме, тлели какие-то кости и рога. Дымок от них был густой и белый. Зола для выделки? Или что-то для дубления? Я мысленно поставил галочку — подумать на досуге. Всё в голове не удержишь. Оно где-то есть, но когда надо, назло не выбирается наружу.
Вообще, мой путь вёл к жилищу, выданному под карантин. Уж где нужный шалаш, я знал. И хотел проведать ребёнка. Да и Уне надо дать отдохнуть, а никого, кроме неё, не подпустишь.
Но по пути я наткнулся на ещё одного «специалиста». Женщина, молодая, но с усталыми, потухшими глазами, сидела на разостланной шкуре и дробила в каменной ступе зёрна. Рядом лежала груда дикорастущих злаков — нечто вроде примитивного ячменя. Камень в её руках монотонно стучал по камню ступы.
Тук. Тук. Тук.
Она подняла глаза. В них не было ни подозрения, ни интереса. Только глубокая, копившаяся годами усталость. Она смотрела сквозь меня на что-то своё, далёкое. Но её рука не останавливалась.
Тук. Тук. Тук.
«Вот он, почти неолитический переход, — съехидничал я. — Прямо у истоков. С ручным помолом и нулевой урожайностью».
И тут я увидел ещё одного важного местного деятеля. Руководителя склада, интенданта и все прочие подходящие термины.
«Старый Дака. Тот самый, что „за каждой косточкой следит“?» — сразу подумал я.
Он сидел у входа в некое подобие кладовой — углубление в скале, завешенное тяжёлой медвежьей шкурой. Перед ним были разложены куски сушёного мяса, связки кореньев, травы. Он не делал ничего. Он просто сидел и