Я рванулся, пытаясь встать без помощи палки. Мир закачался, нога подкосилась, и я едва не рухнул в огонь. Дарахо подхватил меня, сильные руки удержали на месте. От стыда кровь ударила в голову.
“Не хочу так. Я воин” показал я ему жестами. Дарахо покачал головой:
— Больше нет. Но если хочешь помогать племени, работа всегда найдется. Женщины заготавливают лозу для корзин и циновок. Им нужны крепкие жгуты.
На следующий день я, ковыляя, пришел к месту под навесом, где обычно собирались женщины. Их смех и болтовня стихли, когда я появился. Они смотрели на меня, кто с любопытством, кто с жалостью. И то и другое было противно.
Лайла, самая мелкая из них, показала мне связки длинных, гибких стеблей и каменный нож. Нужно было очистить их от листьев и боковых побегов, а потом разделить на полосы.
Я сел на пень в стороне, положив нож рядом. Правой рукой я схватил пучок стеблей. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча или древко копья, казались неуклюжими деревяшками. Левую рука слушалась плохо.
Я попытался прижать стебли к бедру и сделать рез ножом. Они соскользнули. Я стиснул челюсти, попробовал снова. Нож выпал из пальцев в пыль.
Тарани что-то шепнул Саманте. Смех, уже не веселый, а сдержанный, нервный. Мне почудилось, что они смеются надо мной. Над грубым великаном, который не может справиться с женской работой.
Ярость, черная и слепая, закипела во мне. Я схватил нож и с силой ткнул его в пучок лозы, желая не разрезать, а разорвать, уничтожить. Грубый стебель лишь надломился, нож соскользнул и острой гранью чиркнул мне по ладони. Выступила кровь.
Это стало последней каплей. Позор полный и абсолютный. Воин, искалеченный в честном бою с чудовищем, — это одно. Но взрослый мужчина, который не может выполнить простейшую задачу и режет себе руку, как несмышленый ребенок… Это невыносимо.
Я встал, отшвырнув нож и недоделанную лозу. Не глядя на женщин, я развернулся и заковылял прочь от деревни, в сторону леса. Мне было все равно, куда. Лишь бы подальше от этих взглядов, от этого смеха, от собственной беспомощности.
Я шел, пока боль в ноге не стала огненной, пока легкие не захрипели, как кузнечные мехи. Я рухнул на колени у старого, полувысохшего ручья, судорожно хватая ртом воздух.
— Торн?
Голос Оливи был тихим и ласковым, таким она говорила со своим детенышем. Я не обернулся. Сжал кулаки, впиваясь ногтями в кожу правой ладони, в свежую царапину. Уйди. Уйди. Не смотри на меня так.
— Я видела, как ты ушел, — она приблизилась, и я почувствовал аромат ее кожи. Самый сладкий и желанный во всем мире. — Дарахо сказал, ты помогаешь женщинам… Все в порядке?
Молчание. Я смотрел на темную воду в ручье, на свое отражение — искаженное, сломанное. Половину лица пересекал старый толстый шрам, он стягивал кожу на щеке и под глазом.
— Может, я могу помочь? — ее голос прозвучал совсем рядом. — Или просто посидеть с тобой? Не обязательно говорить.
Посидеть с тобой. Как с больным или с убогим. Как с тем, кто не может быть ни воином, ни даже корзинщиком. Горечь поднялась комом в горле. Я резко повернул голову, поймав ее взгляд. В ее глазах я увидел то, чего боялся больше всего: участие, заботу, нежность. И всю свою ярость, весь стыд, всю ненависть к этому жалкому состоянию, я выплеснул в один-единственный жест.
Я поднял правую руку — ту, что мог еще двигаться, — и отмахнулся. Резко и грубо, как от назойливого насекомого. Жест был кричаще ясным: Убирайся, оставь меня.
Она замерла. Ее глаза расширились, в них мелькнула обида. Мне тут же захотелось упасть перед ней на колени и молить о прощении, но я лишь отвернулся и уставился в воду.
Я слышал, как она постояла еще пару минут, а потом ушла.
///////
Юлия, спасибо вам за награду
Глава 6.1. Оливия
С последней попытки пообщаться с Торном прошло несколько дней. Я не могла перестать наблюдать за ним, хотя понимала, что это не очень правильно и наверное, не слишком здорово.
Ри’акс и Аиша несколько раз повторили, что его жизни больше ничего не угрожает, но это меня не успокоило, ведь они также сказала, что он никогда не сможет восстановиться до конца. Он будет хромать всю оставшуюся жизнь и скорее всего к правой руке полная чувствительность тоже не вернется.
“Ему повезло, что он левша” сказала Аиша за завтраком. “Все могло бы быть хуже”.
Я не стала с ней спорить, она не понимала. Никто не понимал. Но я помнила, каким был мой отец до инсульта. Сильным, здоровым мужчиной, веселым и активным. Он сорок лет отработал на нашей ферме, а одним утром просто упал и очнулся инвалидом.
Паралич от инсульта забрал у него возможность работать и вместе с ним часть его личности. Как бы мы с матерью и сестрами не старались вернуть ему хорошее настроение, отец чах все больше с каждым днем. Он умер год назад, в пятьдесят два года. Он мог бы прожить еще много лет, но сдался и я боялась, что тоже самое сейчас происходит с Торном.
— Как ты, девочка?
Мора села рядом со мной на поваленное бревно и вытянула ноги.
— Тоня сегодня умница, почти не плакала.
— Я о тебе, спрашивала.
— Ну вот, плету, — я показала коврик, над которым возилась все утро. Рукодельница из меня была плохая, но я пыталась научиться, чтобы приносить пользу. Из-за младенца на руках проку от меня было мало. — Пока не очень получается….
Мора раздраженно цокнула и покачала головой.
— Как ты ?
Я улыбнулась и хотела сказать, что все отлично, но передумала. Мора — мать Ри’акса, самая уважаемая и старая женщина племени. Она казалась суровой и неприступной, но это была лишь маска. С первых дней на планете она относилась ко мне как к нам с девочками, как к равным и защищала от косых взглядов и пересудов.
Я не стала ей лгать и ответила честно:
— Я переживаю за Торна, но не знаю как ему помочь. Он не хочет со мной говорить.
Мы вместе посмотрели на мужчину. Торн сидел на дальней скале и смотрел то вдаль на джунгли, то на берег океана.
Каждое утро я наблюдала,