Когда нас дома двое, живем мы весело, и как-то не так весело, если с нами муж. Он демобилизовался, работает на заводе, а поскольку мой бизнес идет хорошо, он и дома много помогает: выучился кроить и у него хорошо выходит, но ему хочется командовать, указывать мне, что и как делать, а мне часто проще отмолчаться. Иногда он на меня кричит, наверное, ему обидно, что шитьем я начинаю зарабатывать больше, чем платят ему как начинающему инженеру. Я часто хвалю его за то, что он очень мне помогает, но, видимо, недостаточно. А от него взамен слышу бесконечные уничижительные замечания по поводу моей внешности. Ему никогда не нравится то, что я делаю или говорю.
Иногда я жалуюсь Жужочке, пока кормлю ее.
– Вот так, только папе не говори. – Она смотрит на меня, что случается довольно редко… все реже.
Агрессия Иштвана растет прямо пропорционально тому, как я мало-помалу начинаю вести себя по-взрослому. И по мере того как растет его агрессия, мои похвалы идут на убыль. Конечно, знаю, что это и от меня зависит, разумеется, я не в достаточной мере люблю и уважаю его.
Жужочка мало спит, да и то только под действием сильных препаратов, и очень много плачет. Иногда я затыкаю уши. Иштван терпелив с ней настолько же, насколько нетерпелив со мной. Ему не нравится, в кого я превращаюсь, потому что я все чаще поднимаю свой голос против него. Даже когда я занимаюсь с Жужи, он все говорит и говорит, перечисляет мои огрехи, когда, на что я реагирую неправильно и когда, в чем недостаточно хороша. И в то же время нашу дочку он обожает, лучше отца не найти.
Первый раз он меня бьет во время пеленания, когда на его категорическое указание начать записывать в тетрадь, на что и сколько я трачу, я просто отвечаю «нет» и получаю такую огромную оплеуху, что отлетаю на середину комнаты. Ошарашенная, говорю: все, ухожу от тебя. Он белеет. Начинает умолять, мол, это же я не всерьез… Чувствую, что у меня в руках появилось оружие.
После взрывов агрессии он становится как шелковый, чуть ли не ухлестывает за мной весь следующий день, и я каждый раз с наслаждением купаюсь в этом. В такие моменты я чувствую свою значимость, меня ослепляет иллюзия, будто меня настолько любят. Это похоже на наркотик, я почти желаю его агрессии, потому что ее последствия я хочу переживать еще и еще. Нас потихоньку затягивает в этот порочный круг.
Между тем Жужочка сильно теряет в весе, накормить ее требует все больших усилий. Тяжело разжать ей рот так, чтобы не причинить боли и чтобы она не поперхнулась положенной в рот едой. Я говорю ей то же, что когда-то моя мама говорила мне:
– Будешь такая худенькая – никто замуж не возьмет. Ну-ка соберись.
Когда она уже не в состоянии есть сама, я учусь вводить питание через зонд. Знаю, что дома это небезопасно, но не хочу, чтоб она сидела на капельницах или жила в больнице.
Почти каждый день случается что-нибудь из ряда вон, по крайней мере дважды в неделю мне нужно сломя голову бежать с ней в больницу то за кислородом, то за расслабляющей инъекцией, то просто за лекарством, которое больница на руки не выдает.
Главный врач Кидёшши рекомендует похлопотать о месте для Жужи, не пойдет так, дома кормить через зонд опасно, но папа не хочет, чтобы мы ее отдали. Мне тоже тяжело, ужасно тяжело даже разговаривать об этом, но я боюсь. Боюсь, что делаю ей хуже. А Иштван, видимо, боится, что потеряет меня, если Жужи не будет дома. Да, он боится, что, если отпустит поводок, я убегу. Жужи – это мой поводок…
В феврале 1988-го я забеременела. Чувствую себя в ловушке. Знаю, что никогда не вырвусь отсюда, если этот ребенок родится. Уже несколько месяцев у меня в планах окончательный переезд. Иштван, конечно же, радуется, он хорошо понимает, насколько сильной скрепой между нами станет ребенок. У него в руках будет новый поводок, и даже если первый оборвется, на подходе следующий.
Глава 3. Больничная атмосфера
Я на тринадцатой неделе, когда во время осмотра лицо доктора Холлоши становится немного серьезнее и он говорит, что не помешало бы показать ультразвук генетику в Дебрецене, на всякий случай.
– Что-то не так? Если не так, то я утоплюсь!
Доктор растерянно хохочет и говорит, ну что вы, просто сходите к другому врачу – одна голова хорошо, а две лучше.
И вот мы едем в Дебрецен в прославленное генетическое отделение местной клиники. Там нас успокаивают, что все в порядке и в следующий раз надо прийти на шестнадцатой неделе на АФП-тест.
Результаты АФП-теста из Мишкольца и из Дебрецена катастрофически плохие. Обратно в Дебрецен, ультразвук, всевозможные анализы, а после профессор Папп, которого мой гинеколог просит уделить мне особое внимание, любезно сообщает, что не видит никаких отклонений, чтобы я, конечно, ходила на осмотры каждую неделю, но причин прерывать беременность он не видит. Мне становится легче, хотя этот проклятый комок все так же стоит в горле. Я решаю, что крепко-крепко буду любить своего ребеночка. Иштван молча принимает известие о возможных проблемах. Он не бранится, не жалуется, а, наоборот, будто притих. Мы снова сближаемся…
Я уже примерно на половине срока, когда после очередного ультразвука профессор говорит, что что-то не так, но что именно, сказать не может. Просто чувство такое, будто что-то не так. Ну-ну, думаю я про себя, еще одна идиотская фраза из серии «мы не ясновидящие», а вслух спрашиваю, уж не хочет ли он сказать, что сам не ясновидящий? Профессор странно смотрит на меня, у него вообще наружность странная, растерянный с виду мужчина. Без конца носится вверх-вниз по больнице, голову повесил, халат – рукава длинные, длиннее рук размера на два. Мы договариваемся, что чуть чаще будем ходить на осмотры, скажем, раз в два-три дня.
Когда мы возвращаемся домой, мама в кухне лущит горох, Жужи хнычет в спальне. Потухшими голосами сообщаем, что с беременностью что-то не так. Мне хочется просить прощения, но я не нахожу слов. Я полностью уверена, что все это – моя вина, наказание за то, что я