Сенатор, главноуправляющий путями и общественными зданиями генерал Константин Владимирович Чевкин. Прекрасный инженер и администратор, сменивший на посту «главного железнодорожника» ненавистного многим графа Клейнмихеля. При всех своих положительных качествах обладатель неуживчивого и склочного характера, отчего получил прозвище — «ёж в генеральских эполетах».
Главноначальствующий (была и такая должность) военно-учебными заведениями генерал-адъютант Яков Иванович Ростовцев. «Прославился» главным образом тем, что, будучи принят в члены «Северного общества», тут же письменно сообщил о заговоре тогда еще великому князю Николаю Павловичу, после чего признался в этом Оболенскому и Рылееву. Возможно, хотел предотвратить восстание. Вовремя подавления выступления на Сенатской площади был тяжело ранен и долго болел. После чего стал адъютантом дяди Михаила и сделал блестящую карьеру. Консерватор и сторонник сохранения крепостничества. [1]
Кроме того членами комитета были министры: внутренних дел Сергей Степанович Ланской, юстиции граф Виктор Никитич Панин, а так же финансов Александр Максимович Княжевич. И если первый был горячим сторонником преобразований, а второй столь же непримиримым противником оных, то третий считался умеренным реформатором. В общем, тот еще «террариум единомышленников».
Стоит ли удивляться, что совместная работа у нас, мягко говоря, не заладилась? Причем с самого первого заседания, закончившегося таким скандалом, что председательствовавший на нем государь тут же счел за благо переложить эту ношу на своего августейшего брата. То есть на меня.
Началось все, впрочем, вполне пристойно.
— Господа, — объявил управляющий делами комитета (без права голоса) статс-секретарь Бутков, — Его Императорское Величество Александр Николаевич в неизбывной своей милости повелел создать наш комитет с тем, чтобы елико возможно улучшить жизнь своих подданных, принадлежащих к крестьянскому сословию…
Говорил он долго и гладко, после чего предложил присутствующим высказаться. В зале заседаний повисло тягостное молчание. С одной стороны, откровенных дураков среди собравшихся не было. Даже самые упертые противники реформ понимали, что император настроен на проведение преобразований и открыто перечить ему не решались. Находившиеся в явном меньшинстве либералы тоже предпочитали помалкивать, ожидая развития событий.
— Что скажете, господа? — нарушил тишину Александр.
— Ваше величество, — подскочил со своего места граф Блудов. — Позвольте от имени Российской общественности и всего нашего многострадального народа принести Вам нашу глубокую признательность за заботу. Вам выпала великая честь и великий же труд покончить с позорным пережитком былых времен — рабством, тяжким грузом лежащим на плечах России и не дающим ей воспарить в Горние выси к вящей славе Вашего царствования!
— Эко задвинул! — тихо, но при этом достаточно выразительно прошептал князь Гагарин, вызвав понимающие улыбки среди своих сторонников.
— Ты что-то хочешь сказать, Павел Павлович? — тут же спросил император, среди недостатков которого отнюдь не было глухоты.
— Если мне будет позволено высказать свое мнение, — осторожно начал тот, — то всецело разделяя стремление вашего величества ко всеобщему благу, хотелось бы для начала удостовериться, в столь ли бедственном положении находится наш народ, как это столь красочно живописал нам граф Блудов? Не знаю, откуда он взял свои сведенья, но мне доподлинно известно совсем иное. Страна наша и в особенности крестьянство благоденствуют под мудрым правлением государя, всякий день благословляя небеса за то, что Господь ниспослал им такого императора. Да, отдельные недостатки все еще случаются и их, без всякого сомнения, следует искоренять. Но, уж простите мне мою стариковскую осторожность, не выплеснем ли мы, начав непродуманные реформы, с грязной водой и ребенка? Ибо как говорили древние латиняне — примум нон ноцере! [2]
— Так вы считаете нынешнее положение блестящим? — вскинулся поддержанный милостивым взглядом царя Блудов.
— А разве не о том свидетельствуют наши великолепные победы над неприятелем в последней войне⁈ — с победным видом воскликнул Гагарин, вызвав явное одобрение своих сторонников.
— Ты бы, князь, не поминал войну всуе! — вмешался я. — Тебя ведь там не было, не так ли?
— Э… — смешался Павел Павлович, никогда не состоявший на военной службе.
— Что же касается «блестящего положения», то лучше всего о нем вам может поведать уважаемый Александр Максимович, — кивнул я на Княжевича. — Уж он-то знает, в каком состоянии наши финансы после победоносной войны.
— Нисколько не сомневаясь в словах вашего императорского высочества, — нашелся Гагарин, — какое отношение это все имеет к крестьянскому вопросу?
— Ты, князь, разве не знаешь, что именно крестьяне выращивают пшеницу, деньгами от продажи которой и наполняется казна? Они же платят подати и иные налоги. Так что благосостояние крестьян и государства — вещи взаимосвязанные. Что же касается «благоденствия» пахарей под управлением помещиков, можешь поинтересоваться у Алексея Федоровича, сколько было крестьянских бунтов в прошедшем году?
— Кхе, — закашлялся князь Орлов, имевший весьма отдаленное представление о статистике по своему ведомству.
— У вашего высочества, очевидно, есть какой-то готовый проект? — подал голос Княжевич.
— Увы, Александр Максимович, — развел я руками. — До сей поры у меня не было ни времени, ни возможности уделить должное внимание этому вопросу. Поэтому могу сообщить лишь самые общие мысли.
— Мы слушаем тебя, Константин, — кивнул царь.
— Господа, — начал я, обведя внимательным взглядом присутствующих. — Я не стану говорить вам о нравственной стороне рабства, ибо надеюсь, что пагубность его всем очевидна. Сосредоточусь на другом. Во-первых, прошедшая война со всей отчетливостью показала нам, что рекрутская система комплектования вооруженных сил во всем уступает мобилизационной.
— Это чем же? — проскрипел Панин.
— Тем, граф, что обходится дороже, но не позволяет иметь обученный резерв в необходимых количествах! — ответил я, и убедившись, что противникам нечем крыть, продолжил.
— Во-вторых, если кто не знает, в России есть масса пустующей земли, которую следовало бы ввести в оборот и тем самым умножить благосостояние государства. Ибо новые пахотные земли позволят получить больше зерна, а значит и больше доходов. Но крепостная зависимость крестьян не позволяет им переселяться в новые земли и осваивать их. И с этим, хотим мы или нет, надобно что-то решать!
— Будет и в-третьих? — насупился Панин.
— Как ни быть⁈ Третьим по порядку, но не по значению, я бы поставил необходимость строительства железных дорог и промышленных предприятий. А кто, позвольте спросить, будет на них работать? Крепостные, отпущенные на оброк? Черта с два, господа, и вы лучше меня знаете об этом.
— Что ж, резоны вашего высочества понятны,