На следующий день после первого заседания Комитета ко мне явился дворцовый скороход с запиской от государя, в которой его величество просил меня прийти вместе с Николкой к ним на обед, под тем предлогом, что Мари и дети чрезвычайно соскучились.
Говоря откровенно, я в этот момент был не просто занят, а буквально закопался в дела министерства. Дождавшиеся вернувшегося из заграничного вояжа генерал-адмирала подчиненные буквально вывалили на меня кучу всяких бумаг, с каждой из которых следовало ознакомиться и принять решение. Причем желательно еще вчера! Но от приглашений правящего монарха, как вы, вероятно, и сами понимаете, не отказываются. В связи с чем я с удовольствием спихнул весь этот вал на ставшего, наконец, полноправным управляющим Морским министерством Корнилова, приказав разобраться и доложить, после чего, прихватив с собой сына, усвистал прочь, рванув через Дворцовую площадь из Адмиралтейства на обед к его величеству.
Надо сказать, насчет «соскучились» Александр нисколько не преувеличил. Обрадовавшиеся нашему приходу дети прыгали от избытка чувств если не до потолка, то уж никак не ниже подоконников. Мы с Мари расцеловались, после чего та принялась расспрашивать меня о сыне, не забывая пенять за то, что увез его с собой, оторвав от привычной среды и воспитателей.
— Не обижайся, Костя, но я не намерена более терпеть твое безрассудство! Коленька уже большой мальчик, и нам просто необходимо подумать о его образовании. Будущему великому князю нужны манеры и воспитание, а что ему могут дать твои матросы? Умение вязать морские узлы и управляться с парусами? Нет, я решительно с этим не согласна!
— Ну почему же только узлы? — пошутил я. — Ещё они учат его разным морским терминам…
— Случайно не тем, что не понимала наша прабабушка? — с трудом сдержав смех, поинтересовался Сашка. [1]
— И им тоже.
— Надеюсь, он не научит своих кузенов?
— Думаю, эта честь достанется их воспитателям.
Сам обед прошел в теплой обстановке. Я рассказывал августейшей невестке о французском дворе. Та очень внимательно слушала, иногда хихикая в ладошку, когда я описывал характеры Луи-Наполеона и его приближенных. Особенно ее интересовала императрица Евгения, слухи о красоте и эксцентричности которой достигли берегов Невы и вызывали немалое любопытство в петербургском обществе.
— Она красива?
— Не так как ты, дорогая Мари, но не могу не признать, что нынешняя первая дама Франции довольно мила.
— Но ходят слухи о ее не всегда приличном поведении, — продолжила расспросы порозовевшая от комплимента невестка.
— Скажу так, далеко не все они безосновательны. Однако будьте снисходительны, она молода, хороша собой и пользуется успехом в обществе. Кому бы все это не вскружило голову? Справедливости ради, должен заметить, что Евгения никогда не переходила известной грани. И когда ее нынешний муж, славящийся, к слову сказать, своей любвеобильностью, спросил, каков путь к ее сердцу, без обиняков ответила, что через часовню!
— Это потому, что ни один правящий дом Европы не согласился породниться с новым Бонапартом! — хмыкнул внимательно прислушивавшийся к нашему разговору Александр.
— Кстати, — с милой улыбкой перевела разговор на другую тему Мари. — Твой траур длится уже достаточно долгое время. Мне тоже ужасно жаль бедняжку Санни, но… жизнь продолжается. Быть может, тебе следует подумать о новом браке?
— Спасибо за заботу, — грустно улыбнулся я, — но нет. Мое сердце занято кораблями, пушками и реформами. В нем совершенно не осталось места для семейной жизни…
— Что за глупости? — возмутилась императрица. — Ты молод, хорош собой, богат как Крез, знаменит, наконец! В Европе довольно принцесс, которые могли бы составить твое счастье.
— Мари, умоляю, остановись, — рассмеялся я. — Пожалей бедных девочек, неужели ты желаешь им выйти замуж за такого мизантропа как я?
— Полно вам, — добродушно прервал нас Александр. — Костя, пойдем в курительную, нам с тобой надобно переговорить.
— Не желаешь? — предложил мне сигару брат.
— Пожалуй, откажусь.
— Ну как знаешь, — отозвался он, выпустив струйку ароматного дыма.
— Надеюсь, ты не хотел обсудить мои матримониальные планы? — поинтересовался я после недолгой паузы.
— Нет, конечно, — ухмыльнулся брат. — Это инициатива Мари. Признаться, нисколько не ожидал от нее подобной прыти и напора. Но берегись, так просто она от тебя не отступится.
— Чур меня!
— Я хотел потолковать об ином, — не обращая внимания на мой шутливый тон, продолжал Александр.
— Полагаю, о Крестьянском комитете?
— Именно. У меня побывали практически все его члены, а те, что не сумели испросить об аудиенции, попытались донести свое мнение через других людей.
— И что же?
— Они испуганы. Скажи, неужели ты предложил эти радикальные меры всерьез?
— Нет, конечно. Я не настолько наивен.
— Но тогда зачем?
— Бог мой, Саша, а чего ты ждал, назначая в комитет этих старых и ни на что не способных пердунов? Разумеется, они не желают никаких реформ, ибо им и так хорошо! Вот мне и пришлось колыхнуть это болото. И судя по тому, как далеко дошли волны, все получилось.
— Прости, но никак не возьму в толк, чего ты добиваешься?
— Надо было показать этим господам, что если они не пожертвуют малым, могут лишиться вообще всего!
— Положим, в этом есть смысл. Но как ты будешь действовать дальше?
— Ну не знаю… собственно говоря, у нас два варианта. Либо ты исключишь из комитета самых одиозных и тупоголовых, и тогда мы сможем провести реформу быстро. Либо…
— Продолжай.
— Либо нам придется идти длинным путем. Для начала примемся собирать региональные комиссии, которые некоторое время позаседают и, даст Бог, через годик или два разродятся своими проектами. Мы их соберем, изучим, обсудим, выработаем общий проект… правда, есть вероятность, что озверевшие крестьяне к тому времени сожгут половину дворянских усадеб вместе с их обитателями, но это ведь не заставит петербургских бюрократов быстрее шевелиться?
— Так себе перспектива, — хмыкнул Саша. — А ты не преувеличиваешь?
— Скорее преуменьшаю.
— Ладно. Но отторгать землю у частных владельцев без выкупа — это все равно неправильно.
— Ну, во-первых, далеко не все они «владельцы» в полном смысле слова. Ибо, как ты и сам хорошо знаешь, многие имения неоднократно заложены в государственных банках или Опекунском совете.