Приглашал Кирилл и режиссера – но тот отбоярился: «Я, Кирилл Витальевич, лучше поработаю над нашим с вами сценарием». Зато приехал Антон – правда, без Любы, и мрачнее тучи. На все расспросы, что случилось, только рукой махал: потом, потом, не хочу портить праздник.
Но «потом» не наступило: сценарий закрутил вовсю, иной раз Кир и ночевать на Спиридоновке оставался, и он другу так и не позвонил.
Ангелина тоже на празднике была одна, и чествуемый автор, подпив, вопросил: «А где ж твой муж?» Она сделала отстраняющий жест: «Пока нет и не предвидится».
Сценарий, после пяти переделок, приняли только в июле (а не в апреле, как мечталось режиссеру), и снимать пришлось осенью. Кирилл на съемочной площадке (а все его сцены снимались на натуре) в старых «жигулях» зверски мерз. Но все равно это был волшебный мир кино, когда ты на один эпизод, на один или на несколько съемочных дней становишься центром вселенной: режиссер объясняет тебе задачу и сверхзадачу, гример поправляет прическу и макияж, костюмер ловит тулуп, который ты сбрасываешь, входя в кадр, звуковик вешает и поправляет «петличку» – и все софиты, и все камеры, и все взгляды направлены только на тебя, и режиссер командует: «Начали!»
Актриса на главную роль, известная, профессиональная, примелькавшаяся, хоть и молодая, с которой Кир играл в паре, сказала ему после съемок: «А ты молодец! Я б и не сказала, что не профессионал. Может, на актерский поступать пойдешь?»
– Мне сороковник. Не примут.
– И без вуза обойдешься. У тебя такая органика – все роли твои будут.
На прощание она дала непрофессионалу свою визитку, сказала, что сделает ему контрамарки на спектакли в театре и крепко по-братски обняла.
А в день, когда съемки закончились и он вернулся в постылый городок, – ночью, на диване в гостиной (они с женой не спали вместе) – был ему, говоря по-современному, инсайт. А если использовать его собственный олдовый язык – озарение, вдохновение… Подумалось Кириллу: «Дочке скоро десять. Еще года три – я совсем ей не нужен стану, только б деньги папаша давал. Так какого ж я черта до сих пор здесь? Жизнь так и проходит мимо!»
Наутро он приехал по хорошо знакомому адресу в «Пятый отдел».
Дождался Ангелину и, невзирая на других сотрудников и сотрудниц, упал к ее ногам, протягивая букет из сотни огромных алых роз: «Выходи за меня замуж!»
2000. Антон
Когда все кончилось, он не мог восстановить последовательность событий. Да и психолог, который (по просьбе Юли Морошкиной) с ним работал, сказал: не можешь – и не надо. Пусть все зарастает травой забвенья.
Заметает песком вечности.
В памяти остались только отдельные сцены, реплики, чувства. Как вспышки.
Как началось, он помнил хорошо.
Однажды Люба сильно припоздала с работы. Они с Егоркой успели поужинать.
В свои библиотечные дни Антон обычно занимался домашним хозяйством. С удовольствием готовил – появилась куча телепередач, где звезды демонстрировали кулинарные способности, типа «Смака». Антон рецепты иногда записывал, потом осваивал. Вот и в тот раз (это он тоже помнил хорошо) сделал жареный сыр с брусничным вареньем… Они поужинали, и Егор удалился в свою комнату, когда появилась Люба.
Вся бледная-бледная, ни кровинки. На вопросы, что случилось, не отвечала. Молча прошла к бару, налила полный фужер коньяку, залпом выпила.
– Что такое?! – не на шутку перепугался Антон.
– Потом, – она отмахнулась. – Когда Егор уснет.
Егор в этом году заканчивал школу, поступал в вуз. Хотел на физмат, занимался с репетиторами. Хотя и без того голова была светлая, ум изощренный, математический. В папочку, наверное, – если папочкой считать Илью.
– Да, Егор… – протянула Люба. – Я бы на сына-студента хотела бы посмотреть.
– Посмотришь еще.
– Это вряд ли.
– Чего это ты?
– С другой стороны, хорошо. Ты меня старой так и не увидишь. А я боялась. И не разлюбишь.
– Хватит ужасных намеков. Говори толком.
Антон схватил ее за плечи, встряхнул. От выпитого коньяку Люба разрозовелась, взгляд поплыл: «А что говорить! Я от врача. И она подтвердила диагноз: рак. Четвертая стадия. Вопрос трех-четырех месяцев. Надежды нет. Метастазы везде: здесь, – она показала на печень, – здесь, – на голову, – здесь, – на средину груди. Все, приплыли».
– Так, подожди. Что за врач?
– Хороший, доктор наук. В твоем этом Национальном институте онкологии.
– А откуда взялись эти сведения? О раке? О метастазах? Ты что, анализы сдавала?
– Ну, конечно, милый, сдавала. И КТ, и МРТ… И кровь… Тебе не говорила просто.
– Часто бывает: врачи ошибаются.
– Это второй врач, второй. Меня в НИО направили из моей поликлиники – платной, между прочим. И там, в НИО, диагноз только подтвердили. Так что финита ля комедия.
– Подожди-подожди! Есть еще наш метод, мой излучатель!
– Не сработает. У меня лимфогранулез, а против этого вида рака даже твой чудо-генератор бессилен, я узнавала. Извини, ничего не попишешь.
– Перестань! Будем бороться!
– А зачем? Зачем мучиться? Облучение, химиотерапия – вот это все?
– Слушай, но даже в самом тяжелом случае: чудеса бывают.
– Бывают, бывают. Будем уповать.
Антон почувствовал, как земля уходит из-под ног, и весь построенный им уютный мирок к черту рушится: складываются стены, обваливается потолок – и вот он стоит, голенький, среди засыпанных каменной крошкой и больше ненужных предметов быта: кухонного стола, электрочайника, любимой чашки с Эйфелевой башней, холодильника с магнитиками…
Память впоследствии решительно изгоняла образ больной, несчастной, умирающей Любы. Бледной, похудевшей, страдающей, с платочком на выпавших волосах. Память услужливо подсовывала ее полнокровную, розовую, веселую – как увидел он ее в первый раз, разрумянившуюся с мороза на даче в Михайловке.
Однажды Люба ему сказала: «Я напишу завещание на тебя: и на эту квартиру, и дачу в Михайловке. А ты, пожалуйста, усынови Егорку. И не оставь его».
– Ничего мне не надо. А Егора я и так не оставлю. Он и так мне как сын.
Но все-таки она настояла, и они оформили все документально, и Антон усыновлял Егора, давал ему свою фамилию Рябинский – вот только квартира с дачей (по требованию Антона) все равно отходили напрямую сыну.
А перед самым концом Люба прошептала: «Егор твой сын. Можешь проверить, сделать анализ ДНК – как царской семье