После этого я помогаю Лейле подготовиться ко сну. Она больше не спит в своей комнате. Слишком многое напоминает ей о Хамзе. Я даже не заходила туда с того дня, как переехала. Не хочу видеть одежду моего брата, висящую на шкафу, его любимые часы на тумбочке и фотографию его смеющегося лица, когда он целовал Лейлу в щеку во время их свадьбы.
Поэтому Лейла спит на диване. Я заполнила его подушками и одеялами. Ее глаза затуманены, выражение лица отсутствующее. Мне знаком этот взгляд. Она в прошлом, и я не хочу вырывать ее из мечтаний. Несмотря на то, что воспоминания причиняют боль, это единственный способ увидеть наших любимых — повторять их слова нам, позволяя нашему воображению усиливать или смягчать их голоса, как нам заблагорассудится. Лейла движется исключительно на мышечной памяти, а затем откидывается на подушки.
Наконец ее глаза проясняются, и она смотрит на меня.
— Салама, — говорит она, как будто не знает, что я была тут все это время.
— Тебе нужна вода? Панадол? Мы можем немного дать тебе, ведь ты на третьем триместре, — говорю я.
— Нет, спасибо. Малышка сегодня очень вежливая.
— Она внимательна к чувствам своей мамы.
— Она? — тихо говорит Лейла. Выражение ее лица светлеет.
Киваю.
— Это девочка. Я чувствую это.
— Правда? — добродушно закатывает глаза Лейла. — И это часть твоих навыков медицинского обнаружения?
— Когда ты долго занимаешься этим делом, как я, у тебя появляется шестое чувство на такие вещи, — подмигиваю я. — Поверь мне, я фармацевт.
Она улыбается.
— Моей жизнью. И жизнью моего ребенка.
— Слишком много ответственности! — я притворяюсь, что рассыпаюсь, и она смеется. — Какие имена придумала?
— Ну, когда мы с Хамзой обсуждали имена для будущих детей, он всегда думал об именах мальчиков. Всегда хотел мальчика. Он говорил мне, что будет слишком мягким, если наш первенец будет девочкой. Что он не сможет ей ни в чем отказать.
— О, мы оба знаем, что Хамза станет буквально ковром для своей дочери.
— Вот почему нам нужно уехать, — шепчет она. — Мы не можем позволить ей родиться здесь. Если бы были только ты и я, Салама, я бы не оставила своего мужа. Но... это его ребенок. Это мой ребенок.
У меня перехватывает дыхание, и я сжимаю кулаки.
Лаванда обладает антисептическими и противовоспалительными свойствами. Фиолетовые лепестки. Можно использовать при бессоннице. Лаванда. Лаванда. Лав—
— Ты... ты назовёшь мне имена? — выдавливаю я, и ее взгляд падает между нами.
— Да, — говорит она через минуту. — Если это мальчик, Малик, а если девочка…
— Салама, — прерываю я.
— Откуда ты знаешь? — задыхается она.
Огрызаюсь в недоумении.
— Что? Я пошутила.
— Я серьезно собираюсь назвать ее Саламой, если она будет девочкой!
— А почему бы и нет? Салама — отличное имя, — отвечаю с глупой улыбкой.
Она смеется.
— Согласна.
Подхожу и шепчу ей в живот.
— Лучше бы ты была девочкой. Я люблю тебя, маленькая Салуме.
Боль в глазах Лейлы почти исчезла, но следы все еще остаются. Достаточно, чтобы чувство вины вонзилось шипами в мое сердце. Я делаю глубокий вдох и выдох.
— Спокойной ночи, — откидываю ее волосы назад и заворачиваю Лейлу в одеяло.
Она сжимает мою руку в ответ.
Когда она поддается своим снам, я наконец позволяю своему страху проявиться, слова, которые она мне сказала, повторяются в моей голове.
Моей жизнью. И жизнью моего ребенка.
Глава 5
— Что ты собираешься делать? — спрашивает Хауф из темного угла, и я вскакиваю, прижимая руку к сердцу.
— Что?
Он выходит, тени тают, глаза сверкают.
— Что ты собираешься делать с Амом?
— Я не знаю.
— Это значит, что ты ничего не сделаешь.
— Это значит, что я не знаю, — я подавляю тревогу. — Оставь меня в покое.
Он прикусывает щеку, осматривая меня с головы до ног, а я прижимаю ноги к груди, пытаясь стать меньше.
— Я сделала то, что ты хотел, — говорю я. — Спросила Ама. Разве я виновата, что цена такая высокая?
Он не отвечает мне, просто достает сигарету и засовывает ее между губ. Его манеры курения напоминают мне моего дедушку. Когда ему задают вопрос, Джедо — да упокоится его душа с миром — не отвечает, пока не затягивается. Но у Джедо была мягкая улыбка и такой гордый взгляд на меня, а в Хауфе нет ничего подобного. Ничего.
— Нет, ты не виновата. Но, видимо, ты сдалась. Разве ты не сказала Лейле, что будешь торговаться с ним?
Я пожимаю плечами.
Его глаза впиваются в мои.
— Хотя твой явный энтузиазм достоин восхищения, — усмехается он, — этого недостаточно. Тебе нужно заполучить эту лодку.
— Я на пределе. Чего ты хочешь, Хауф? — говорю я устало.
Струя серебристого дыма скрывает его от моего взгляда.
— Ну, конечно, твоей безопасности, — он ухмыляется. — Ты не веришь, что я своего рода защитный механизм?
Выдавливаю из себя жалкое фырканье.
Он встает передо мной, и я инстинктивно отшатываюсь назад.
— Салама, ты должна была знать лучше. В отличие от тебя, я не устаю, не чувствую боли и не остановлюсь, пока не получу то, чего хочу. Борясь с самой собой, борясь со своим разумом, — он крутит пальцами, и мой пульс ускоряется, пока кромешная тьма окутывает нас, пока не остается ничего, кроме его ледяных голубых глаз и блеска белых зубов, — ты не победишь.
Я ничего не вижу. Не слышу слабых голосов протестующих снаружи. Ничего не существует, кроме Хауфа и меня в этой черной дыре. Он протягивает руку к моему подбородку, и я вздрагиваю, но он не трогает меня. И все же его власть надо мной так велика, что я поднимаю глаза, дрожа и застывая на месте.
— Я и есть бесконечность и вечность, а ты нет, — шепчет он. Он проводит пальцем, которого я не чувствую, по впадине моего горла, но мои зубы все еще стучат, будто чувствую лезвие его ногтя. — Найди способ заполучить эту лодку.
Утреннее солнце сочится по моему дрожащему телу. Одеваюсь, пытаясь игнорировать тяжесть присутствия Хауфа в моей жизни. Мой живот урчит от голода; мои конечности болят. Но никакая моя боль не имеет