В детстве его учили: не трогай, оставь на потом. Это на новый год. И эта привычка, переросшая в синдром, глубоко в нём засела. Не трогай сейчас, в следующий раз. С чистого листа.
Но чистого листа так и не было.
— Кто там? — громче повторил он.
— Это я, — тихо прозвучал голос.
Несмотря на то, что голос был приглушённый, Эбель узнал его сразу. Филенчатая дверь почти не спасала от звуков подъезда. Сюда просачивалось всё: крики детей, бегущих по лестнице, маты соседки, бесконечно орущей на мужа и сына, гавканье собак снизу.
Голос Разумовского теперь он узнал безошибочно.
Эбель облегчённо выдохнул. Слава богу, это не Фомин и не его люди. Не из спецслужб, это всего лишь Стёпа, человек Кольева.
В голове даже мелькнуло: «Наверное, одумались. Предложат дальнейшее сотрудничество. Вернут в проект». Уголок губ Эбеля пополз вверх в полуулыбке.
«Я соглашусь только на своих условиях. И оплату попрошу в два раза больше. Нет, в три», — так он размышлял, отмыкая дверь.
Щёлк-щёлк. Замок отперт, скрип двери, и в прихожую просочился Разумовский. Вошёл мягко, почти бесшумно. Те же легкомысленные очки, зауженные штанишки, приталенная рубашка. Весь какой-то зализанный, аккуратный, подумал Эбель.
Разумовский вдруг снял очки и положил их в карман. Потом снова надел, посмотрел, хмыкнул и снова убрал в нагрудный карман рубашки. Будто зрение у него улучшилось, и очки были больше не нужны. И он это только сейчас понял. При этом на его лице промелькнуло что-то странное, похожее на удивление.
— Добрый вечер, — первым поздоровался хозяин квартиры. — Чем обязан?
Он говорил с растяжкой, не торопясь. Как человек, имеющий вес. Человек, которого пришли уговаривать.
— Вы сейчас один? — спросил Разумовский, внимательно вглядываясь вглубь квартиры.
— Разумеется, — пожал плечами Эбель. — А кого вы ожидали здесь увидеть? Дворовую девку? Или собутыльника-алкаша?
— Это хорошо, что вы один, — хмыкнул Разумовский.
Снова мельком пробежал оценивающим взглядом по квартире.
— Ну, раз вы один… — повторил он с лёгкой усмешкой. — Я пришёл передать вам послание от нашего многоуважаемого работодателя.
— Хм, от Кольева? — торжествующе хмыкнул Эбель.
— Не называйте его фамилию вслух, — тихо сказал Разумовский.
— Это почему? — удивлённо поднял бровь Эбель. — Я же сказал, я один. Нас никто не может подслушать. И вообще…
Он прищурился.
— Я ещё не знаю, готов ли дальше с вами сотрудничать. Всё зависит от условий, которые вы мне предложите, Степан.
— Условия? — бровь Разумовского едва заметно поднялась.
— Ну да. Разве вы не за этим пришли? Не для того, чтобы продлить со мной сотрудничество? Договориться?
— А, вы об этом, — еле заметно улыбнулся Разумовский.
Он чуть поразмыслил и тут же покивал.
— Ну да, конечно же, для этого. Пройдёмте в комнату, обо всём поговорим. Не стоять же в коридоре.
Говорил он тихо, будто опасался, что через тонкую, почти игрушечную дверь с лестничной площадки его могут услышать.
— Ну пройдёмте, — радостно закивал Эбель. — Только я вот собирался уезжать. Я уже говорил Александру Андреевичу, что приходил Фомин. Я опасаюсь. Теперь он должен пообещать мне, что обезопасит от таких вот контактов. Вы забрали проект «Селена», но, наверное, уже поняли, что не можете сладить без меня. Вы думали, Артура Альфредовича можно просто так выбросить за борт?
Он хмыкнул.
— Но я добрый. Я даже готов принять извинения и выслушать предложение.
Они тем временем прошли в зал.
Обычная комнатка. Старомодная стенка-горка с плоским пыльным телевизором, который, судя по всему, не включался уже несколько месяцев. Старый диван. Два кресла с массивными, изогнутыми, подбитыми поролоном подлокотниками. Всё будто из начала двухтысячных.
— Вы правы, — сказал Разумовский. — Александр Андреевич передаёт вам свои извинения.
В глазах Разумовского мелькнул едва уловимый огонёк.
И в следующую секунду его пальцы сомкнулись на горле учёного. Сдавили так, что хрустнул кадык.
Только сейчас Эбель заметил: руки Разумовского были в чёрных перчатках. Тонкая чёрная кожа настолько плотно облегала пальцы, что казалось, будто это и не перчатки вовсе. Будто сами руки были чёрными.
Как у дьявола или какого-то мифического существа, забирающего жизни.
Эбель хотел вскрикнуть, но хрип застрял в горле. Воздух не проходил. Удушье накрыло мгновенно.
Он лишь выпучил глаза, наливавшиеся кровью. На посиневших губах читался немой вопрос: «За что?»
Ответа на него не последовало.
Разумовский невозмутимо душил учёного. Он даже не заметил, как его руки оторвали Эбеля от пола, словно кошку. Тот повис в воздухе, болтая ногами.
Разумовский не был богатырского сложения. Любой, кто увидел бы эту сцену со стороны, теперь искренне поразился бы его силе.
Но сам Разумовский ничему не удивлялся. Лицо его было пустым, совершенно без эмоций. Он сжимал пальцы всё сильнее.
Эбеля, у которого уже и в глазах потемнело, вдруг захлестнули обида и злость.
Вот так они от него избавляются. Он предал институт, МВД — да что там, страну, весь народ. Ради них пошёл на преступление. А они вот так! Нет! Нет! Как же не хочется умирать! Ведь он даже не прославился!
В отчаянном порыве он попытался вырваться, освободиться. Ничего не вышло. Тогда он вцепился обеими руками, попытался дотянуться до глаз убийцы, выцарапать их, выдавить.
Но получилось лишь царапнуть щёку левой рукой — Эбель был левша. Пальцы оставили красную борозду на коже Разумовского.
Тот не дрогнул, продолжал душить.
Всего через несколько секунд тело Эбеля обмякло, руки повисли безвольными плетьми, губы посинели до черноты.
Наконец, сердце перестало биться.
Разумовский ещё какое-то время держал Эбеля над полом, а затем сделал шаг и швырнул тело на диван. Несомненно, учёный умер: лицо налилось нездоровым багрянцем, губы почернели.
Тем не менее Разумовский наклонился и проверил сонную артерию. Снял перчатку, двумя пальцами коснулся боковой поверхности шеи под челюстью, убедился, что пульса нет.
Без всяких эмоций он снова надел перчатку. Подошёл к зеркалу, посмотрел на царапину на своей щеке. Кровь стекала по щеке. Он достал носовой платок, аккуратно вытер кровь, тщательно свернул платок, чтобы пятно осталось внутри, и убрал в карман.
На его лице не было