Я смотрел на новые жилые комплексы, похожие на гигантские монолиты, на идеально ровные дороги, на холодный блеск витрин. Эти каменные джунгли не давали простора. Они методично, день за днём, убивали в человеке дух авантюры, заменяя его инстинктом осторожного потребления. Я был их идеальным продуктом. Успешный, эффективный, предсказуемый.
Дошёл до широкого перекрёстка. На светофоре горел красный. Я остановился, автоматически достал телефон. Проверил «мыло» и «телегу». Ничего важного. Очередные отчёты, поздравления. Мир продолжал вертеться в своей налаженной колее. Загорелся зелёный. Я сунул телефон в карман, сделал шаг на проезжую часть. Асфальт был мокрым от недавно прошедшего дождя и отсвечивал радужными разводами от неоновых вывесок.
Именно тогда я услышал музыку. Громкую, хриплую, рвущую тишину ночи. Это был какой-то новодельный рэп, звучавший из дешёвых, хрипящих динамиков. Я повернул голову на звук. Из-за угла, срываясь с места на рывке, вылетел старый, видавший виды седан, когда-то, возможно, бывший тёмно-синим, а теперь покрытый пятнами ржавчины и неумелого ремонта. «Драндулет» — промелькнуло в голове. Он мчался, явно игнорируя и красный свет на своей полосе, и всё остальное. Музыка ревела, заглушая даже шум изношенного двигателя.
У меня не было времени на раздумье, на страх, на осознание. Только на рефлекторный рывок, который оказался запоздалым и бесполезным. Я увидел близко, слишком близко, разбитую фару, пятнистый капот, тень за рулём. Потом — глухой, костный удар в бедро и бок. Мир перевернулся, смявшись в кашу из света, боли и оглушительного звука. Я не летел, а будто проваливался куда-то вбок, ударился головой о мокрый асфальт. Звук тормозов, визг резины. Музыка резко оборвалась.
Боль была острой, всепоглощающей, но очень быстро начала отступать, словно её выключали рубильником. Я лежал на спине, глядя в рыжее ночное небо. Паралич сковал тело. Я не чувствовал ног, рук. Только холодную влагу асфальта, сочащуюся через ткань пальто. Я слышал далёкие, будто из-под воды, крики, звук открывающейся машиной двери, чьи-то шаги. Но это уже не имело значения.
Пришло осознание. Чёткое, ледяное, неоспоримое. Смерть. Не завтра, не через много лет в больничной палате, а сейчас, здесь, на холодном перекрёстке под огнями рекламы. Моя жизнь, выстроенная с таким трудом, такая правильная и такая бессмысленная, заканчивалась не героическим поступком, не на пике карьеры, не во сне. Она обрывалась из-за пьяного лихача в убитой машине под трек какой-то забытой рок-группы. Бесславно. Случайно. По-дурацки.
Я не чувствовал страха. Только горькую, всепроникающую иронию. И холод. Холод начался изнутри. Он поднимался от онемевших конечностей к животу, груди, горлу. Он не был похож на холод воздуха или асфальта. Это был иной холод. Пустотный, абсолютный. Он обволакивал меня, сжимал. Мне почудилось, будто чьи-то руки — огромные, бесчувственные, лишённые плоти — медленно, неотвратимо обвивают моё тело. Не сжимают, не душат. Они просто обнимают, прижимая к ледяной, бесконечной груди. Это было объятие, в котором тонуло всё: боль, мысли, воспоминания, само ощущение «я». Холодные руки смерти забирали то, что так томилось в каменных джунглях, искало приключений и смысла. Они дарили последнее, самое большое приключение — небытие. И в этом была своя, чудовищная справедливость.
Свет из глаз угас. Звуки растворились в нарастающем гуле. Последним, что успел осознать мой разум, была нелепая, отчаянная мысль: «Вот и все возможности. Финал». А потом остался только всепоглощающий, беззвучный, абсолютный холод.
Сознание вернулось не внезапным ударом, а медленным, тягучим всплытием из густой, липкой трясины. Небытие отступало, уступая место ощущениям, каждое из которых было чужим и неправильным. Первым пришло осознание тепла — не сухого тепла центрального отопления, а живого, дышащего, исходящего от тяжёлого пухового одеяла и натопленной печи. Воздух пах пылью, воском и чем-то древесным, терпким — можжевельником или старым деревом. Запах был абсолютно не знаком.
Я открыл глаза, вернее, попытался это сделать. Веки казались свинцовыми. Усилием воли заставил их разомкнуться. Взгляд зацепился за низкий, сводчатый потолок, тёмные потолочные балки из толстенного бруса. Никаких гипсокартонных конструкций, точечных светильников. По потолку гуляли причудливые тени от огня, горевшего где-то справа.
Повернул голову, и мир на мгновение поплыл. Боковое зрение зафиксировало каменную стену, обитую потемневшей от времени древесиной. В стене зияло небольшое окно, затянутое мутноватым, пузырчатым стеклом. За окном царила непроглядная темень. Я лежал на широкой, жестковатой кровати с резным изголовьем. Моё тело… оно не слушалось привычных команд. Оно было легче, как будто с него сняли двадцатикилограммовый жилет усталости и возраста. Я сглотнул, и даже это движение гортани ощущалось иначе. Поднял руку перед лицом.
Руки не увидел. В полумраке различил лишь контуры длинных пальцев, узкое запястье. Но даже тактильно всё было не так. Кожа мягче, ладонь без привычных мозолей от ручки и теннисной ракетки. Сжал пальцы в кулак — суставы двигались плавно, без скрипа, слышного после сорока. Паника, холодная и тошнотворная, подступила к горлу. Это не моё тело.
Резко сел на кровати. Голова закружилась, в висках застучало. Не от похмелья — того, что было в баре, будто и не бывало. Эта боль была иной, тупой и давящей, как после долгого сна. И вместе с ней в черепную коробку начали просачиваться обрывки. Не воспоминания, а скорее отпечатки. Смутные образы: широкая река, парус, бородатое суровое лицо, запах дёгтя и кожи. Имя. Павел. Меня зовут Павел. Язык сам повернулся во рту, шепча это слово нараспев: Па-вел.
Сбросил одеяло. Ноги, одетые в длинную, грубую рубаху из небелёного полотна, оказались на прохладном половике. Пол был деревянный, широкие, неровные доски. Поднялся, едва удерживая равновесие. Ослабевшие ноги дрожали. Сделал несколько шагов по комнате, цепляясь за резной сундук, стоявший у стены, потом за спинку тяжёлого стула. Комната была небольшой, спартанской. Помимо кровати, стула и сундука, стоял простой стол со свечой в медном подсвечнике да небольшой шкафчик. На столе лежала стопка бумаг, перо, чернильница. На одной из стен висело небольшое, потемневшее от времени зеркало в деревянной раме.
Подошёл к нему, едва переводя дыхание. В тусклом, дрожащем от пламени свечи отражении увидел незнакомца. Молодой мужчина, лет двадцати пяти от силы. Бледное, с чёткими скулами лицо. Взъерошенные тёмные, почти чёрные кудри. И глаза — ярко-зелёные, широко распахнутые, с выражением немого ужаса. Я поднёс руку к лицу, отражение повторило движение. Провёл пальцами по щеке — гладкая кожа, никакой щетины. Это был я. И это был абсолютно чужой человек.
Шок