— И ещё, — добавил Луков, понизив голос, хотя мы были одни, — про слухи об арестах подтвердилось. Сегодня забрали поручика из инженерного училища, того, что был известен вольнодумными разговорами. Забрали тихо, но народ уже шепчется. В гостиных говорят о «происках карбонариев». Настроение в городе — напряжённое.
Я кивнул, ощущая, как время, и без того ускоренное, теперь и вовсе несётся вскачь. Каждый час мог принести известие о новых обысках, о закрытии порта, о приказе остановить все частные морские приготовления «до выяснения».
— Усиль наблюдение не только за объектами, но и за подходами к ним, — дал я последнее указание на день. — Если увидишь любую подозрительную активность — военных, чиновников, — немедленный сигнал. Мы должны быть готовы начать погрузку в любую минуту, даже если не всё готово. Приоритет — оружие, порох, инструменты и люди. Всё остальное — вторично.
Луков молча принял к сведению, развернулся и ушёл. Я остался в кабинете, в полной темноте, не зажигая свечи. За окном гудел зимний ветер, швыряя в стёкла колючую снежную крупу. Петербург, этот величественный и холодный город, внезапно стал враждебным, готовым в любой момент поглотить моё начинание в своей бюрократической и политической пасти.
Но именно сейчас, под этим давлением, все части механизма начали двигаться с невиданной скоростью. Страх провала и внешняя угроза стали лучшими катализаторами. Работа закипела на верфи, в бараках, в конторах поставщиков. Деньги текли рекой, но и результаты появлялись почти ежечасно. Система, которую я с таким трудом выстраивал, подвергалась стресс-тесту предельной силы. И должна была выдержать.
Я откинулся в кресле, закрыл глаза, мысленно прокручивая все цепочки, все узкие места. Завещание и договор с отцом теперь лежали в железном ларце, как последний, крайний якорь. Живым и невредимым я намеревался вернуться, чтобы разорвать эти бумаги собственными руками. Но если нет… то хотя бы дело и люди не пропадут окончательно. Это давало странное, горькое спокойствие. Теперь можно было полностью сосредоточиться на штурме. Осталось четырнадцать дней. Четырнадцать дней до точки невозврата, до того момента, когда паруса наполнятся ветром и унесут нас от этих берегов в сторону бури, хаоса и надежды, имя которой — Новый Свет.
Глава 22
Пятого февраля на верфи началась физическая погрузка. То, что месяцами существовало лишь в списках, накладных и мысленных схемах, начало обретать плоть, вес и объём, превращаясь в гигантскую логистическую головоломку. Воздух над причалами, где стояли «Святой Пётр» и две шхуны, наполнился гулом, который не стихал даже ночью: скрип лебёдок, грохот скатываемых по сходням бочек, отрывистые команды десятников, ржание и блеяние скота, хриплые переклички матросов. Казалось, весь хаос подготовки наконец сконцентрировался в одном месте, требуя немедленного и безупречного управления. Я с раннего утра находился в эпицентре, превратив носовую часть причала во временный командный пункт. Здесь, за простым столом с приколотыми к нему схемами трюмов и грузовыми манифестами, я сверял реальность с планом, внося коррективы ежечасно.
«Святой Пётр», как самое вместительное судно, принимал основной груз. Это была работа для опытных стивидоров, но их приходилось заменять нашими людьми под надзором Лукова — лишние глаза были не нужны. Я наблюдал, как из повозок на деревянные лаги перекатывают тяжёлые, окованные железом ящики с инструментами: комплекты плотницкого и кузнечного дела, редкие в ту пору слесарные принадлежности, заказанные через знакомых отца в Англии. Рядом, под брезентом, аккуратно складывали разобранные станки для будущей мастерской — токарный, сверлильный, винторезный. Их упаковку и маркировку я проверял лично, зная, что каждая гайка и червяк в диких условиях окажутся на вес золота.
Особой заботы требовали семена. Их упаковали не в мешки, а в специальные бочки, прокладывая слои сухим мхом и золой для защиты от сырости и грызунов. Каждую бочку помечали не только названием культуры — пшеница, ячмень, рожь, кукуруза, овощи, — но и номером партии и датой заготовки. Погрузку семенного фонда поручил самому ответственному из старост, Мирону, поставив ему в помощь двух грамотных парней, которые вели подробную опись.
Скот вызывал отдельную головную боль. Несколько десятков коз, свиноматка с приплодом, два десятка кур в плетёных клетках — всё это нужно было не просто погрузить, а обеспечить кормом, водой и минимальным комфортом на время долгой стоянки в порту, а затем и в пути. Для животных на корме «Святого Петра» сколотили временный загон, но их рёв и запах уже на второй день стали испытанием для экипажа. Эту проблему пришлось делегировать Маркову, напомнив ему, что ветеринария — тоже часть медицины. Он, скрипя сердце, выделил одного из своих помощников для ежедневного осмотра скота.
Шхуны, «Надежда» и «Удалой», были загружены иначе. Туда, в соответствии с жёсткими правилами безопасности, отправилась основная часть вооружения и боеприпасов. Это была самая нервная часть операции. Луков лично контролировал каждый ящик. Порох в двойных бочонках из ольхи грузили только на «Удалой», в специально подготовленный отсек в носовой части, обшитый войлоком и листовым оловом для гидроизоляции. На «Надежду» пошло стрелковое оружие — ружья, упакованные в промасленную холстину, ящики с кремнями, штыками, свинцовыми пулями. Каждую единицу сверяли с описью, которую вёл сам Луков, его помощник ставил на ящиках углём условные метки, понятные только нам. Загружать порох и оружие на разные суда было рискованно с точки зрения быстрого доступа, но мудростью было разместить весь военный запас в одном месте. Огонь, пробоина или иная авария могла лишить нас сразу всего. Распыление риска было осознанным решением.
Личное имущество переселенцев — нехитрые пожитки, узелки с одеждой, домашняя утварь, иконы — грузили в последнюю очередь, отведя под них место в кормовых трюмах шхун. Это вызывало ропот и путаницу, но строгий порядок, установленный старостами под надзором людей Лукова, не позволил возникнуть давке.
Сам я сосредоточился на самом ценном грузе, который не доверял никому. Это были несколько десятков деревянных ящиков, обитых жестью и запечатанных сургучом. В них лежало интеллектуальное ядро будущей колонии: книги. Специально подобранные мною за месяцы тома по агрономии, почвоведению, основам металлургии и инженерному делу, справочники по медицине и фармакологии, руководства по строительству и мостостроению. Отдельный, небольшой, но самый тяжёлый ящик содержал мои личные дневники и расчёты, а также тщательно перерисованные и дополненные по памяти карты западного побережья Северной Америки с промерами глубин, течениями и моими пометками о потенциальных местах для якорных