Я обвёл взглядом ряды, встречая отдельные взгляды — где-то загоралась искра, где-то страх лишь глубже прятался внутрь.
— Сейчас вы подниметесь на корабли. Эти суда — ваш новый дом на много месяцев. Слушайте капитанов и старших. Помогайте друг другу. Дисциплина на воде — это не прихоть, это ваша жизнь. Тот, кто готов следовать за этим правилом, за этой целью — за мной. Тот, кто сомневается… — я резко оборвал фразу, дав ей повиснуть в морозном воздухе. — Сомневаться уже поздно. Подъём на корабли начинается.
Никто не вышел из строя. Никто не запротестовал. Была лишь тихая, покорная решимость загнанных в угол людей, у которых не осталось иного выбора, кроме как довериться. По команде Лукова и старост толпа разбилась на группы и потянулась к приготовленным сходням.
Пока шла погрузка людей, я обошёл все три судна. На «Святом Петре» капитан Крутов лично проверял последние поставки — бочки с пресной водой, которые грузили в специальный отсек, и мешки с сухарями. Его лицо было каменным от концентрации.
— Вода по расчёту на четыре месяца с запасом, — отчеканил он, не отрываясь от списка. — Но если застрянем в штилях или собьёмся с курса — будет жёстко. Сухари, крупа, солонина — всё уложено, крепление проверил.
На шхуне «Удалой» его брат, Сидор Трофимов, с двумя матросами осматривал такелаж, прощупывая каждый фунт, каждую клевую точку. Артём Трофимов на «Надежде» заканчивал приёмку последней партии живности — клеток с курами и кроликами, которых разместили в небольшом сарайчике на палубе.
Луков, тем временем, собрал на корме «Святого Петра» группу из двадцати мужчин — самых крепких и молодых переселенцев, а также нескольких отставных солдат, нанятых в команду. Это было первое построение будущего ополчения. Они стояли нестройно, но внимательно слушали его отрывистые, как ружейные выстрелы, команды.
— Смирно! — голос Лукова, привыкший перекрывать гул боя, легко взял эту ноту. — Вы теперь не только пахари. Вы — глаза и уши колонии. Первая стена. Я научу вас держать строй, стрелять, не терять голову. Пока мы в море — тренировки каждый день по часу. Кто не готов — скажите сейчас. Кто готов — запомните: ваша первая обязанность — слушать и выполнять. Вторая — смотреть за товарищем. Начали с простого: построение, расчёт, движение по палубе строем.
Я наблюдал за этим несколько минут. Луков превращался в инструктора, жёсткого, но справедливого. Его методы были прямыми, без сантиментов — именно то, что нужно было сейчас этим людям. Затем я оставил его заниматься своим делом и спустился в свою каюту на «Святом Петре».
Каюта была небольшой, но обустроенной по моим чертежам: письменный стол, привинченный к полу, стеллажи для бумаг и книг, койка, небольшой шкаф. Здесь уже стояли мои личные вещи и те самые ящики с книгами и картами. Усталость накатывала тяжёлой волной, но её нужно было отложить. Я сел за стол, собираясь сверить последние накладные, и заметил на столе небольшой, аккуратно завёрнутый в грубую холстину свёрток, перевязанный бечёвкой. Я не приказывал ничего подносить сюда.
Развязав бечёвку и развернув ткань, я увидел предмет, от которого на миг перехватило дыхание. На мягкой подкладке лежал миниатюрный, но безукоризненно изготовленный латунный секстант. Инструмент был новым, блестел в свете каютного фонаря, его дуга и алидада двигались плавно, без люфта. К нему была приложена записка на плотной бумаге, знакомый почерк отца: «Чтобы не сбился с курса. О. Р.»
Просто, без лишних слов. Без эмоций. Но в этой короткой фразе и в этом точном, дорогом инструменте — подарке, который говорил о понимании сути моего предприятия больше, чем любые пышные напутствия, — была вся суть наших отношений. Он давал мне не просто компас, а символ расчёта, точности, того самого холодного ума, который один только и может победить стихию и хаос. Я бережно положил секстант обратно в холстину и убрал его в ящик стола, рядом с пистолетом и своими дневниками.
В этот момент в дверь каюты постучали. Вошёл Степан, мой верный слуга, его лицо было возбуждённым.
— Барин, курьер. Из канцелярии военного поселения. Требует лично вручить.
Я вышел на палубу. У сходни стоял молодой чиновник в форменном сюртуке, в руках у него был плоский кожаный портфель. Он молча вручил мне конверт, запечатанный сургучом с оттиском, который я узнал сразу — личный знак графа Аракчеева. Расписался в получении, курьер, отдав честь, развернулся и ушёл.
Я вернулся в каюту, вскрыл конверт. Внутри лежал один лист официальной бумаги с коротким текстом, написанным казённым языком: «Разрешается частной экспедиции под руководством купца первой гильдии П. О. Рыбина отплытие из порта Кронштадт в соответствии с предоставленными планами. Дано в Санкт-Петербурге, февраля 18 дня 1818 года. Граф А. А. Аракчеев».
Сухой, бюрократический документ. Но внизу, другим, более живым и размашистым почерком, была сделана приписка чернилами: «Возвращайся с отчётом. И с честью. А.»
Это было всё. Ни пожеланий удачи, ни выражений поддержки. Но в этих шести словах, в этом «с честью» заключалось больше, чем в томах напутственных речей. Это был высший знак одобрения от самого могущественного человека в империи после императора. Это была и приказ, и доверие, и тончайший намёк на то, что за мной наблюдают. Этот клочок бумаги был щитом и мечом одновременно — он гарантировал отсутствие формальных препон на выходе, но и накладывал чудовищную ответственность. Я медленно сложил бумагу и убрал её в самый надёжный внутренний карман сюртука.
Вечер наступил быстро. На кораблях зажглись фонари. Основная суета улеглась. Люди были размещены по кубрикам, последние грузы закреплены. Луков доложил, что все посты заняты, наружного наблюдения за судами нет. Капитаны провели последние совещания со своими штурманами и боцманами. Обручев сверял свои схемы размещения груза с реальной осадкой судов. Марков обходил кубрики, раздавая успокоительные капли наиболее нервным женщинам и проверяя, хорошо ли устроены дети. Отец Пётр в небольшом свободном углу палубы «Святого Петра» служил краткий молебен о путешествующих, и к нему тихо стекались многие переселенцы.
Я совершил последний обход. Спустился в кубрик на «Святом Петре». Воздух здесь был густым, тёплым и тяжёлым