Вот тогда немного обросшего знакомствами в разных сферах милицейского бытия Ровнина и просветили относительно того, что бумаги на награду были оформлены, но затерялись, причем, скорее всего, не случайно. Дело в том, что к его скромной персоне проявляет повышенный интерес некая капитанша, которую не столь давно перевели в канцелярию откуда-то из информационного центра. Причем сильно непростая капитанша, за которой стоит кто-то довольно влиятельный, так что копать под нее не рекомендуется. Ровнин сообразил, о ком идет речь, после подумал, что медаль — штука хорошая, но тыкать палочкой в осиное гнездо не хочется, а потому имеет смысл просто махнуть на сложившуюся ситуацию рукой.
Но вот Машка, увы, считала по-другому.
— Как бы она не только тебе, но и всем нам пакостить не начала, — поставив точку в акте, высказал свои опасения Антонов. — Кто ее знает?
— Я ее знаю, — усмехнулся Олег. — Остапенко, конечно, стерва изрядная, но до подобного не унизится никогда. Это локальная война, остальные тут ни при чем, и им она вредить не станет. Больше скажу — это вообще исключительно ее война, потому что я в ней тоже не участвую. Ну и потом — она в курсе, что я точно на нее рапорт не накатаю, а вот вы — кто знает? Говорят, собственной безопасности план по раскрытиям сверху тоже спускают, потому они все жалобы, в том числе и от сотрудников, изучают чуть ли не под микроскопом. А там такие волчары — ни один папа не поможет, если вцепятся.
— Это да, — согласился Морозов. — С того года они народ здорово закрывать начали, особенно в Москве и Питере. Нет, многих за дело, спора нет, но иногда палку все же перегибают.
— Лес рубят — щепки летят, — изрек философски настроенный Баженов, разворачивая газету, которую вместе с папкой бросил на стол начальник отдела. — А потом — нам точно бояться нечего. Наша клиентура жаловаться не станет, да и здание вот так сразу найти не получится. Как обычно, проверяющие во дворах заплутают, вот и все.
— Так себе аргумент, — усмехнулся Александр. — Правовая грамотность растет, Славик, возможно, недалек тот час, когда какой-нибудь колдун возьмет да на тебя жалобу и напишет.
— С чего бы? — возмутился Баженов.
— А то не за что?
— Приведи пример.
— Да запросто. — Морозов уселся в раздолбанное кожаное кресло, которое в этом кабинете находилось с незапамятных времен и, возможно, помнило блистательную коронацию Николая II в Успенском соборе Московского Кремля, случившуюся 14 мая 1896 года. — Кто на той неделе у трех вокзалов отрихтовал гостя столицы так, что тот, наверное, до сих пор кровью сикает?
— Не гостя столицы, а гастролера, — поправил его Баженов, — который, на секундочку, на горожанах тренировался в части наложения проклятий. Причем, стервец, все больше баб выбирал, помоложе да покрасивее. Замечу отдельно — я его за руку поймал и был в своем праве.
— Никто не спорит, все так. Но жестить зачем? Чуть ли не до полусмерти его гвоздить для чего? Поймал, пару раз по ребрам съездил, позвонил кому-то из московских старшаков, тому же Мирону или Севастьяну Акимычу, и сдал поганца им с рук на руки. Слава, да они сами ему бубну выбьют так, что мало не покажется. Им визитеры из провинции в Москве не нужны, она их личная поляна. А теперь все сложнее.
— Намного? — заинтересовался Олег, выкидывая огрызок в мусорное ведро, стоящее под столом.
— Так, — повертел начальник отдела рукой в воздухе. — Мне Прокоп Никитич звонил, он сейчас у них вроде как за главного, недовольно в трубку бурчал о том, что, мол, без Францева вернулся отдел к старым временам и он, глядя на избитого парня, аж двадцатые годы вспомнил.
— Врет, хрен старый, — глядя в газету, рыкнул Баженов. — В двадцатые этого гаденыша вообще пристрелили бы ко всем хренам.
— Кстати — да. — Ровнин снова запустил руку в корзину, теперь, правда, цапнул грушу. — И еще относительно правовой грамотности. Саш, ты в курсе, что на ребят, работавших в отделе в тридцатые, их тогдашняя клиентура доносы куда надо стопками писала?
— Серьезно? — удивился Антонов. — Прямо доносы?
— Ну да. — Груша оказалась мягкой и сладкой настолько, что Олег даже глаза прикрыл от удовольствия. — Мол, и троцкисты они, и японские шпионы, и анекдоты, придуманные Радеком, в народ несут. Мне тетя Паша рассказывала. Но главное не это.
— А что? — уточнил Морозов.
— То, что ни одного из сотрудников отдела ни в тридцатых, ни в сороковых, ни в пятидесятых по политической статье не взяли. Отчасти трудами Павлы Никитичны, отчасти — поскольку там, где надо, знали, чем тут люди на самом деле занимаются, и палки им в колеса не пихали. Кстати, вот тетю Пашу — да, в тридцать восьмом замели. Или в тридцать седьмом? Короче, по лагерям и поселениям помоталась будь здоров. Но, заметим, до пятьдесят четвертого года она в отделе как штатная сотрудница и не числилась.
— В самом деле? — еще сильнее удивился Василий. — А я думал…
— ЧК-ГПУ-НКВД. Вот этапы большого пути тети Паши до того, как ее прикрыли. Она мне сама рассказывала.
— Видел я ее фото тридцатых годов, — уже другим тоном сообщил коллегам Славян. — И доложу вам так: за такую женщину полмира спали — не жалко будет.
— А мне она сказала, что ни одной довоенной фотографии не уцелело, — чуть расстроенно заметил Ровнин. — Дескать, при аресте изъяли — и все, с концами.
— Значит, не так уж она тебе и доверяет, Олежка, — ехидно поддел друга Баженов. — В отличие от меня.
— К слову, о фото. — Антонов вгляделся в газету, которую Славян держал в руках. — А вот это кто?
— Где?
— Да вот. — Парень встал, перевернул лист и показал снимок на нем коллеге.
— Василий, тебе не стыдно? —