Что-то ты киснешь — как бы это не было предостережением, что новая акклиматизация чревата какой-либо болезнью. Поэтому как только почувствуешь себя хуже — чорт с ним, поезжай если не домой, то в Пекин. Экспедиция, конечно, дело важное, но человек — всё равно важнее, а особенно такие люди, как ты, под ногами не валяются.
Ну, целую тебя крепко, береги себя.
[Приписка рукой Т. И. Ю.]
Милый мой дорогой Марафетик, очень беспокоюсь о Вашем здоровье. Очень плохо, что Вы заболели гриппом и последствия не проходят.
Берегите себя, милый Енотик, очень без Вас скучаем в нашей берложке. Медвежонок ложится 5-го, как пройдёт всё, я сразу напишу Вам. У нас сейчас холодно. Сейчас идёт дождь и темнота кругом, только ели шумят под ветром. Начали копать, я и Самсон.
Милочка прислала И. А. телеграмму из Усть-Пенжино [154] поздравительную, молодцом. В следующем письме опишу, как прошёл день рождения Медведя. Крепко-крепко целую.
[Приписка сбоку рукой Ефремова]
(а зебр смеётся, что медведь больше похож на оленя с ветвистыми рогами!)
— вот так хвост у зебры — это целая белка.
Зебр
***
И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ
Без даты
Милый маленький любимый ластик!
Большое спасибо за чудное письмишко и за книжки.
Крепко, крепко тебя целую — и глазки, и реснички, и ушки, и длинный-предлинный хвостик.
Может быть, завтра будут оперировать, но не наверное. Но я уже решил — если ещё раз обманут с операцией — уеду домой. Скажу им — пусть назначат более удобное время — осенью.
Погода так изменилась, завтра ночью обещают -2, смотри не простудись, береги ножки и круглую штучку от холода.
Пока мне книжек хватит, подумаю и закажу тебе ещё дня через 2.
Завтра можешь не приходить, а только позвонить, или сам позвоню. Утром во всяком случае постарайся позвонить часов в 9.
Я передал ещё записку Ежу [155], а то будет обижаться, что я ей ничего не написал.
Поцелуй Кота, а я тебя крепко, крепко, крепко и нежно целую. Очень люблю, хоть хвостик зебры и не так длинен, как это ему хочется.
Волчик.
***
И. А. ЕФРЕМОВ - Т. И. ЮХНЕВСКОЙ
Осень 1960 г.
Милый, любимый ластик!
Температуру тебе написать ещё не могу, но во всяком случае она не поднимается заметно — ничего не чувствую.
Потому ты напиши Ежу ему или «утром и вечером — нормальная», или «утром 36.5 вечером 37 ровно» на всякий случай.
Чувствую себя хорошо — только не работает пузик, поэтому скоро оскорбят клизмой (часов в 5).
Сегодня была большая операция, и ни Романенко, ни Гербент не смотрели меня — просто перевязали и отмыли пузик от клея, накопившегося за ряд перевязок.
Но Ирина Андреевна бросила тихую фразу, и Волчик твой сразу насторожился: «Ну вот завтра вас как следует посмотрим и будем тогда решать, когда выписать». Я спросил: «Как! Разве можно в воскресенье?» Она сказала: «Решим, но не утверждаю!» Ну, завтра увидим — я тебе обязательно позвоню в середине дня, а то не ровен час меня ещё оставят на воскресенье! Но чорт с ним, день, конечно, не играет роли, но всё же будет страшно обидно. Ну во всяком случае, в воскресенье придёшь ко мне, и мы наговоримся всласть. Завтра всё прояснится. Как изменилась погода — у нас в больнице затопили, и тепло, уже не придётся спать с открытым окном и даже фрамугой.
Вот, родной мой драгоценный зебрёнок, жемчужинка моя — видишь, написал тебе целое письмо — заранее стал писать.
Ласточка, ты поезжай к Маше на зелёный [нарисован светофор], и обратно тоже! Хорошо, зубрик? Обещай мне, чтобы я не беспокоился, а то погода очень плохая. Обещаешь? Сделаешь?
Очень, очень крепко тебя люблю. Береги себя, солнышко моё, помни, что ты мне очень нужна, звёздочка...
P.S. Завтра сделают тяжёлую операцию моему соседу, и не придётся переговариваться через окно, чтобы не тревожить его. Всё уже и уже делается визитёрство. Но ты можешь подойти с переднего фасада, (где вход) крайний левый угол (если стоять лицом к больнице), если я смогу открыть окно (попробую, открывается ли сегодня). По телефону сговоримся завтра. В общем — всё это надоело, уже хватит. Тут ещё озлобленное бабье-маше у телефона, орёт точно из клетки, чорт бы их драл. Я уж часть их последних фраз не услышал, такой они подняли галдёж.
Ну, ничего, шут с ними! Не огорчайся, моя ласточка, я читаю понемногу, сплю хорошо, днём тоже спал. Глаз лучше. Ещё раз крепко, крепко целую.
Волчик
***
И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЕФРЕМОВОЙ
21 апреля 1966 г.
Больница АН СССР
Моя милая маленькая птичка-ласточка — я, конечно, уже давно люблю тебя, но прежде никогда не думал, что так хорошо, светло и радостно буду любить свою брыкушку, что мне будет с тобой так чудесно.
Каждый год жизни с тобой открывал в тебе новые драгоценные стороны, чёрточки, чувства. Год за годом и я, больной и много повидавший, испытавший немало радостей и ещё больше разочарований, имевший несколько очень разных женщин, впервые почувствовал, как мило и как хорошо быть с одной-единственной моей прелестью — Фаютой.
Я безмерно благодарен тебе, моя ласточка, за твою любовь и за всё, что ты сделала для меня. Я ничего не забыл и помню всё — все твои усилия сделать мою жизнь легче, помочь моей работе, сберечь моё здоровье. Всегда самоотверженная, не думая о себе, ты помогала мне и моим близким, стараясь снять с меня заботы. Всегда ты была около меня, когда случались огорченья, стараясь утешать и всегда утешала, ибо достаточно было подольше посмотреть в твои ясные, сияющие любовью глаза, чтобы почувствовать в них лучшее в мире утешение любимой женщины-друга, верного спутника на тёмной дороге жизни.
Я нашёл тебя уже на краю своей здоровой жизни и не мог дать тебе столько счастья, сколько ты заслуживала. Больше того, я доставил твоему маленькому верному сердечку очень много тревоги.
Твои маленькие умелые рученьки делали всё, что нужно было мне, а крохотусенькие ножки топотали с утра до ночи, стараясь успеть всё — оборудовать дачу, принести продукты, убраться, бегать к телефону, сидеть над рукописями, отправлять