Удивлённый странным суеверием, я лишь много позже в очередном приступе тоски по Кунно-сан понял значение этого символа (я ведь был очень, непозволительно юн). Как устроена жизнь — то приходится жалеть, что не был постарше, то наоборот, что не помоложе.
Мы ходили с Кунно-сан в наш храм под соснами днём и ночью оставшиеся мне три дня. А затем... последнее объятие, жадные, запоминающие всё поцелуи, откровенные слёзы в тёмных глазах возлюбленной. В раскосых глазах слёзы скатываются быстрее и незаметнее, чем в наших — миг, появилась хрустальная слезинка — и вот её уже нет, только мокнут длинные ресницы и ярче, отчаяннее блестят глаза... часто, как молитва повторяются слова прощания: «Сaйнара, яс мене сай».
Несмотря на всю боль расставания, я ещё не понял тогда, что оторвал от себя целый мир, новый для меня и древний, как сама человеческая культура, сумевшая сотворить океан переживаний, красок, форм, запахов и звуков из простого и грубого соединения самца и самки под напором неумолимой физиологии. Этого я тогда ещё не понял, как не понял, что не просто маленькая служанка гостиницы, подрабатывающая древнейшей профессией, была со мной эти незабываемые дни, а что я переступил заветный порог в волшебную страну страсти, где моей возлюбленной стала священная жрица-нимфа или богиня, потому что каждая женщина, которая умеет так служить страсти, — это богиня или царица — кто бы она ни была в нашем бедном мире.
Потом не раз я думал о непреодолимой преграде, разделившей наши две враждебные страны, да и вообще с нашими наглухо захлопнутыми границами я оказался не ближе к Кунно-сан, чем инженер Лось к своей Аэлите после прилёта на Землю. Я бывал ещё на Дальнем Востоке и, стоя на берегу моря, посылал привет острову Хоккайдо, безымянному для меня посёлку и безответные вопросы — как ты живёшь, Кунно-сан? Где ты? На земле ли ещё ты?
Лиза, дочь очень состоятельных до революции родителей, давних дворян, была похожей на Энн Хейвуд [11]. Она была рыжая, с сужавшимся вниз «лисьим» личиком, как у моделей Зинаиды Серебряковой [12], с точёной фигуркой, маленькими грудями и очень стройными ногами, с крупными бёдрами (обычный мой вкус, не иначе). Мы сошлись как-то неожиданно для обоих, потанцевав на одной вечеринке и прогуляв ночь по Петроградской стороне.
Странная девушка из особняка на Галерной... Они жили в огромном пустом княжеском особняке вместе с матерью, и я временно тоже поселился там на несколько месяцев.
А дальше было очень много прогулок и ночей в моей квартирке, где Лиза трогательно отдавалась мне, молча и плавно покачивая бёдрами, как будто трудилась подолгу и сосредоточенно. Она была старше меня, на немного, но в ту пору гораздо образованнее и мечтательнее.
В одном особняке на Аптекарском острове, стоявшем пустым в 20-х годах и принадлежавшем неизвестно кому, бежавшему за границу или погибшему, по отрывочным сведениям, между 1910-1916 годами было общество Антэроса или кружок древних тайн физической любви, который изучал и по книгам и на практике все искусства страсти. Группа архитекторов, художников и артистов, исключительно молодых и телесно красивых. Они восстанавливали обряды храмов Астарты и Атаргатис, финикийских «ночей луны», лесбийских обычаев и приапических неистовств с каменными и деревянными членами статуй Приапа, соревнования на силу страсти, продолжительности её в духе древнегреческих и александрийских вечеров Котитто — богини гетер. Было изучено искусство Камасутры — все позиции и средства усиления, тибетские обряды Ябум [13]. Знаменитые эллинские танцы кентавров, когда мужчины танцевали нагими с палками, на которые прикрепляли конские хвосты и огромные фаллусы, которыми можно было действовать как своими. Нагие женщины после танца обязаны были отдаваться «кентаврам».
Об этих кружках остались лишь отрывочные сведения современников, и теперь уже всё забыто. Но однажды, ещё в 1925 году, мы с Лизой пробрались в этот особняк, о котором мы узнали от старого мужа сестры. Глухой забор, заросший, совершенно запущенный сад, но дом в глубоком упадке был совершенно цел. Это неудивительно — в те годы в Петрограде никто жильё не грабил, а тем более не разоряли бессмысленно, не били, не ломали [NВ! написать об этом как-нибудь], а наоборот, всё сберегалось, квартиры стояли с мебелью, особняки были целы и охранялись имущественными комхозами [14], и вообще никто попусту не лазил, дикой деревни в городе не было, а ворья было немного в сравнении с теперешним временем.
Мы прошли тихо через сад к выступу веранды бывшего зимнего сада. В углу между стеной и венецианским окном была маленькая забухшая дверца, которая оказалась незапертой. Лиза пригнулась, скользнула в неё и поманила меня за собой. Мы вошли в зимний сад, от которого остались лишь горшки и вазы заплесневелой земли, не растрескавшейся кусками и звонко затрещавшей под ногами. Лиза прислонила палец к губам, извлекла из одной вазы массивный ключ, которым открыла входную дверь внутрь особняка.
Мы ступили в полутёмную переднюю, тусклый свет в которой озарял висевшие часто ряды рогов и какие-то восточного вида стойки или узкие лозы, обрамлявшие вход на лестницу вверх. Тщательно заперев дверь на массивный засов, Лиза взяла меня за руку, и мы тихо поднялись по лестнице, слабо скрипевшей под осторожными нашими шагами. Меня удивило, что ни на перилах, ни на ступенях не было слоя пыли, какой мне не раз приходилось видеть в брошенных дачах и квартирах. Мы прошли какой-то зал без мебели, освещённый широкими аркадами окон, и снова Лиза где-то нашарила ключ, которым открыла низкую не по барскому особняку одностворчатую дверь в толстой стене в дальней (от окон) стороне зала. Здесь она остановилась перед непроглядной тьмой. «Вставь пробки», — она показала налево, за дверь. Я зажёг спичку и ввинтил в предохранительном щитке две лежавшие на нём пробки.
Загорелся неяркий молочно-муаровый свет, и мы пошли по узкому коридору, как бы огибавшему какое-то округлое помещение. Вскоре налево обозначилась узкая и высокая дверь, перед которой был привинчен большой выключатель. Лиза повернула его и осторожно открыла дверь, тихо подтолкнув меня вперёд, и тотчас за мной щёлкнул запор двери. Я осмотрелся со странным чувством удивления, почти страха. Овальная комната представляла собою многогранник, каждая грань которого была великолепным зеркалом от потолка до пола. Потолок тоже был закрыт полосами громадных зеркал. Никакой мебели не было, кроме очень