Он разворачивается, его массивная фигура каким-то образом грациозна, несмотря на огромные размеры, несмотря на потерю крови, несмотря на искрящие повреждения аугментированной руки. Его когти со свистом рассекают воздух, ударяя по Азраэлю с силой, достаточной, чтобы отшвырнуть принца в каменную стену.
БЛЯДЬ!
Я бросаюсь вперед.
— Стой…!
Металлический кулак Рыцаря встречается с моей грудью еще до того, как я успеваю сделать два шага.
Все погружается в белизну.
Глава 47
КОЗИМА
Я парю.
Нет… не парю. Меня баюкают.
Сильные руки прижимают меня к обнаженной груди, тепло проникает в мою кожу, несмотря на холод, засевший глубоко в костях. Я чувствую движение, ритм шагов, но когда я оглядываюсь по сторонам, кажется, что ничто вокруг не движется.
Где я, черт возьми?
Пространство простирается бесконечным и в то же время камерным. Стены из жемчуга и звездного света изгибаются над головой, как внутренность массивной раковины. Или луны. Эта мысль почему-то кажется правильной, даже если я не понимаю почему. Все светится мягким серебряным светом, который не режет глаза, а белые цветы рассыпаны по земле под нами. Но даже тогда я не могу сказать, касаются ли мои ноги чего-то твердого.
С таким же успехом я могла бы быть под водой.
Голова кажется набитой ватой. Воспоминания ускользают, когда я пытаюсь ухватиться за них, оставляя лишь впечатления. Боль. Кровь. Крики. Детали сливаются в акварельное месиво, от которого ноет череп.
— Где… — мой голос звучит тонко, тонко как бумага, словно разговор может разорвать меня пополам.
— В безопасности.
Это слово на вриссийском — мягкий, глубокий рокот, который вибрирует в его груди и передается в мою. Насыщенный, как темный мед, льющийся на гравий, гладкий и чувственный, несмотря на скрытое рычание, словно голос исходит из глотки зверя.
Я откидываю голову назад, пытаясь рассмотреть, кто меня держит.
Ох.
У меня перехватывает дыхание.
Он… прекрасен. Прекрасен так, как прекрасны священные вещи — резкий, идеальный и каким-то образом неприкасаемый, даже несмотря на то, что прямо сейчас он прикасается ко мне.
Длинные белые волосы спадают чуть ниже широких плеч, обрамляя лицо с высокими скулами и волевой челюстью. Его кожа чистая, идеальная. А его глаза… боги, его глаза — самого яркого синего цвета, который я когда-либо видела. Летнее небо, отраженное в чистой воде.
Я знаю его.
Эта уверенность жестоко бьет меня в грудь. Я знаю этого альфу. Знала его дольше, чем что-либо еще. Моя душа узнает его, даже если мой перепутанный мозг не может восстановить детали.
— Я видела тебя раньше, — бормочу я на вриссийском, изучая его лицо. — Не так ли?
Он ничего не говорит, но грусть смягчает эти невероятно синие глаза, и он слегка меняет хватку, поправляя меня, чтобы мне было удобнее прижиматься к нему.
Может быть, я видела его в своих снах. Границы размываются, отказываясь разделяться на четкие воспоминания.
Я умираю.
Понимание оседает на мне со странной отстраненностью, словно я наблюдаю за чужой трагедией. Я должна быть напугана. Должна бороться, карабкаться обратно в сознание. Но окутанная этими сильными руками, прижатая к его груди, я не могу выдавить из себя подобающую панику.
Может быть, я уже мертва.
— Я мертва? — спрашиваю я с искренним любопытством.
— Нет, — ответ приходит быстро и безапелляционно, низким рычанием, которое царапает воздух между нами. — Я не позволю тебе умереть.
Я почти смеюсь, но получается лишь слабый выдох.
— Такой уверенный, да? Кто ты, какой-то чудотворец?
— Я найду способ, — рокочет он, его желваки играют. — Азраэль… он собирался пометить тебя, чтобы спасти. Они не могут тебе рассказать… — его голос запинается, затихает. — Я не могу позволить ему.
Убежденность в его голосе заставляет мою грудь сжаться. Этот прекрасный незнакомец — нет, не незнакомец, никогда не незнакомец — говорит так, словно обрушил бы сами небеса, только бы сохранить мне жизнь.
Но кто такие «они»?
И кто, черт возьми, такой Азраэль?
Я перекатываю это имя в голове, пытаясь привязать его к чему-то конкретному. Ничего не всплывает, кроме смутного чувства… гнева? Предательства? Эмоции существуют без контекста, свободно плавающая ярость, которой не за что зацепиться.
— Я не знаю, кто это, — признаюсь я.
Альфа, держащий меня, замирает. Эти синие глаза изучают мое лицо с внезапной интенсивностью, словно он обеспокоен. Я тянусь вверх, моя рука кажется тяжелой и оторванной от тела, и пропускаю пальцы сквозь его белые волосы. Они мягкие, как пряденый шелк.
Его глаза трепещут и закрываются от прикосновения, и он льнет к моей ладони, как гигантский кот, ищущий ласки. Этот жест наполняет мою грудь теплом, которое оттесняет холод, пытающийся завладеть мной.
Этот альфа — кто бы он ни был, чем бы он ни был — принадлежит мне.
Не в смысле собственности. В смысле узнавания. Словно нашла часть себя, о пропаже которой даже не подозревала.
— Ты мой защитник? — спрашиваю я.
— Всегда, — рокочет он мне в кожу.
Мягкая улыбка касается моих губ.
— Хороший мальчик, — мурлычу я, поглаживая его волосы, и он тычется носом мне в ладонь с собственным низким рокочущим рычанием, похожим на мурлыкание.
Я беру его лицо в ладони, поворачивая его, чтобы он смотрел на меня прямо. Его полные губы слегка приоткрываются, когда он смотрит на меня так, словно это я повесила чертову луну в небе. Этот альфа так прекрасен, что у меня перехватывает горло.
Идеальные черты лица, идеальное строение костей, идеальное все.
Он… завораживает.
— Ты самый красивый альфа, которого я когда-либо видела.
Он немедленно отводит взгляд, на его лице мелькает дискомфорт. Словно комплимент причиняет ему боль.
— Не надо, — тихо говорит он.
— Что не надо? Говорить правду?
— Я не… — он обрывает себя, челюсти сжимаются от боли. — Тебе не стоит так говорить. Я отвратителен.
Ненависть к себе в его голосе одновременно разбивает мне сердце и не имеет никакого, блядь, смысла.
Вот он, мужчина, который, должно быть, самый красивый человек на свете, и он считает себя отвратительным?
Я смотрю на это идеальное лицо, ища любой изъян, который, как он думает, у него есть. Ничего. Ни единого несовершенства, которое я могла бы увидеть.
Но дело еще и в большем. В том, как мой дух успокаивается в его присутствии. В этом низком, рокочущем гуле в его груди, который кажется песней, знакомой мне всю жизнь. С ним я чувствую себя так, словно вернулась