Прежде чем она успевает сказать что-то еще, дверь открывается и входит Ворон, неся кувшин с водой и несколько флаконов, которые, должно быть, лекарства. Он резко замирает перед открывшейся сценой — Козима, растрепанная на кровати, и я, стоящий без рубашки в нескольких футах, явно взвинченный.
— О, ты жив, — говорит Ворон тоном, предполагающим, что он не совсем доволен таким развитием событий. Его взгляд скользит к Козиме на кровати, и выражение его лица стремительно меняется: от смущения к ревности и, наконец, к желанию убивать. — Прошу прощения, что помешал, — цедит он, кривя губы.
— Ты нихрена не помешал, — бормочет Козима, проскальзывая мимо нас обоих за дверь прежде, чем я успеваю сказать хоть слово.
В тот момент, когда она исчезает, Ворон со стуком ставит кувшин на столик и впечатывает меня в стену, прижимая предплечье к моему горлу, прежде чем я успеваю, блять, моргнуть. Мои движения всё еще вялые, но я не уверен, от остаточных эффектов лихорадки это или от того дерьма, которым они меня пичкали во время тех кратких вспышек прояснения сознания.
— Что ты, блять, сделал? — шипит он, его лицо в дюймах от моего.
Я вскидываю руки в разочаровании.
— Что я сделал? Я проснулся от того, что она сидела у меня на гребаной груди с ножом в руке!
Лицо Ворона пустеет, ярость уходит, сменяясь чем-то, похожим почти на возмущение. Он отступает, отпуская меня.
— Почему удача всегда тратится на наименее достойных? — бормочет он, больше себе, чем мне.
Я закатываю глаза, протискиваясь мимо него, чтобы попытаться найти одежду. Ящики деревянного комода пусты, и я ворчу от досады.
— Мне нужно что-то надеть.
— Перво-наперво тебе нужен душ, — огрызается Ворон.
Он не ошибается. Мои волосы и кожа липкие от засохшего пота и крови. По крайней мере, я знаю, что он не обтирал меня губкой. Единственное, что было бы хуже этого — это Гео. Хотя нет, стоп.
Рыцарь.
Но меня беспокоит кое-что еще, что-то в выражении лица Козимы, когда она выбежала из комнаты.
— Что случилось? — спрашиваю я, поворачиваясь к Ворону.
Он колеблется, вертя в руках один из флаконов с лекарством.
— Она не знала, — говорит он наконец. — Про Азраэля. Кто он. Откуда он.
— И кто же он? — давлю я, проявляя больше любопытства, чем мне хотелось бы, к парню, которого я бы с радостью сначала пристрелил, а потом задавал вопросы. Теперь звучит так, будто у меня реально может появиться оправдание, помимо того факта, что он её трогал.
Глаза Ворона встречаются с моими.
— Наследный принц Сурхиира. Один из них, во всяком случае. По-видимому, он забыл упомянуть об этом.
Хм. Так вот из-за чего она расстроилась.
— Она кажется типажом, который был бы в восторге, — замечаю я сухо. — Тиары и вся эта модная королевская херня.
Ворон фыркает.
— Ты ничего не знаешь об омегах, если так думаешь, — говорит он, качая головой. — Она расстроена тем, что он солгал, очевидно.
Я обдумываю это. Логично, особенно в свете её загадочного замечания.
— Раз она не сбежала, может, она наконец забьет на этого мудака, — бормочу я.
Выражение лица Ворона становится странным, почти ностальгическим.
— Не будь так уверен, — говорит он загадочно. — Некоторых мудаков труднее забыть, чем других.
Я смотрю на него, пытаясь прочитать то, что стоит за этими словами. Но прежде чем я успеваю развить тему, он прочищает горло и говорит:
— Я оставлю сменную одежду у душа. Уверен, у меня найдется что-то, что ты сможешь надеть.
Я хмыкаю в знак согласия и иду в ванную комнату, чтобы включить душ, пока не потерял самообладание.
Горячая вода щиплет раны, как и мыло, но это хорошая боль. Пока пар поднимается вокруг меня, я ловлю себя на том, что мысли возвращаются к Козиме. К выражению её глаз, когда я прижал её запястья. К отчаянному жару её поцелуя.
Я жив, и она всё еще здесь.
Два чуда.
Но сейчас определенно, блять, неподходящее время говорить ей, что она моя пара. Она злая, раненая, растерянная. И она всё еще зациклена на своем альфа-принце, даже если сейчас она на него в бешенстве.
Мысль о том, что она принадлежит кому-то другому, заставляет что-то темное и первобытное шевелиться у меня в груди. Что-то, что хочет выследить этого Азраэля и вырвать ему глотку, может быть, скормить его трахею Рыцарю, хотя бы просто чтобы избавить Козиму от страданий.
Но я отгоняю это.
Мне не нужно давать ей еще одну причину меня ненавидеть.
Когда я выхожу из ванной с полотенцем вокруг талии, я нахожу комплект одежды, аккуратно сложенный у двери, как и было обещано. Но разворачивая их, я понимаю, что Ворон был не просто гостеприимным хозяином.
Рубашка из прозрачной фиолетовой ткани, которая не оставляет простора для воображения. Даже он ни за что не надел бы такое дерьмо. Черт, это, наверное, осталось с его шлюшьих времен. И пара обтягивающих штанов из какой-то шкуры. Что-то рептилоидное, о происхождении чего я даже знать не хочу.
— Это что, блять, шутка? — реву я достаточно громко, чтобы эхо разнеслось по коридору.
Ответа нет, разумеется.
Гребаный мудак.
Глава 4
РЫЦАРЬ
Луны нет.
Но не как в прошлый раз.
Знаю, где она.
Мог бы найти, если бы захотел.
Но она попросила пространства.
Понимаю.
Ненавижу это, но понимаю.
Должен сделать, как она просит.
Сижу.
Неподвижно.
На полу.
Смотрю на дверь, где исчезла Луна.
Вспоминаю боль на её идеальном лице.
Вспоминаю лунный свет, пролившийся из глаз.
Из-за него.
Азраэль.
Азраэль должен умереть.
Медленно.
Болезненно.
Вытащить позвоночник через горло.
Отдать кишки Луне как трофей.
Она сможет носить их как ожерелье.
Разбросаем части по пустоши для падальщиков.
Он заслуживает худшего.
Раньше мог принять его существование.
Луна выбрала другого альфу.
Пару.
Он бы защищал.
Охранял.
Я бы наблюдал издалека.
Теперь?
Иначе.
Теперь он недостоин.
Не как я.
Не потому, что родился монстром.
Он выбрал это.
Не понимаю как, но понимаю слёзы.
Понимаю боль.
Непростительно.
Поэтому я жду здесь.
Пол твёрдый.
Не как дерево и ткань, что скрипят и ломаются под весом.
Кровать слишком маленькая.
Стулья слишком острые.
Сделаны для людей.
Не для монстров.
Мебель бесполезна.
Алтарь — пианино — был прочным, но теперь сломан.
Мы сломали его.
Воспоминание вызывает тёплые трепеты в груди.
Как маленькие птицы, пытающиеся вырваться.
Её глаза.
Её улыбка.
Её тело подо мной.
Ломающееся дерево, треск.
Её смех после.
Красиво.
Идеально.
Моя.