Харун испугался моментально. Он отскочил ко мне за спину так резко, что казалось, его ударило током. Раб застыл, вжав голову в плечи и уставился вглубь леса, между стволами деревьев, откуда пришел этот первичный треск.
— Х… х… хозяин… Т… та-а-аам… что-то есть. Большое.
Чаща перед нами была неподвижна и неестественно тиха теперь, когда перепуганные птицы умчались. Но эта тишина была хуже любого шума. Между стволами, в полумраке, мне почудилось движение — плавное, скользящее, массивное. Не ветка колыхнулась. Там было нечто большое, смещающееся в пространстве. Запах изменился: к аромату хвои и влажной земли добавилась тяжелая, отдающая падалью нота. В этом запахе было что-то очень тревожное, но знакомое мне.
Мгновение повисло в воздухе, застыв между последним треском и леденящим душу запахом. Я замер, и Харун, будто отражая мой ужас, осторожно начал отступать назад, пялясь широко раскрытыми глазами вглубь чащи. Я машинально последовал его примеру, пятясь задом, спотыкаясь о корни и неровности почвы. Мы отошли, наверное, метра на четыре, может, пять — крошечный, ничтожный разрыв, который казался целой пропастью. И в этот миг моя пятка наткнулась на скрытый во мху валун. Я потерял равновесие, беспомощно взмахнул руками и тяжело рухнул на спину, выдохнув воздух из легких.
Прежде, чем я успел сообразить что-либо, мелькнула тень. Харун, увидев меня падающим, не кинулся на помощь, не застыл в нерешительности. Он резко развернулся и бросился бежать. Просто взял и дал дёру, не оглядываясь, растворяясь в зелёном полумраке между деревьями. Он оставил меня один на один с наступающим из чащи ужасом. В голове тут же яростно и громко вспыхнула мысль, выжигая остатки минутного раскаяния:
«Зря! Зря я терзал себя, зря слушал этот шёпот совести! Он ублюдок. Тварь, у которой инстинкт выживания стёр всё — и преданность, и страх перед наказанием, и простую порядочность! Не нужно было сомневаться!»
Я вскинулся на локти, чтобы подняться, и мой взгляд, скользнувший по деревьям перед нами, на миг задержался на чём-то у деревьев. На чём-то тёмном, мелькнувшем выше корней. На уровне толстых нижних сучьев, метрах в трёх от земли…
Из-за мощного, поросшего мхом ствола медленно, с почти кинематографической зловещей плавностью выплыла… рожа.
Не морда, не пасть, а именно рожа — широкое, приплюснутое лицо с маленькими, глубоко утопленными жёлтыми глазками. Кожа — чешуя, из пасти свисал длинный, толстый, сизый язык, поблескивая плёнкой слизи или слюны.
СУКА, ЭТО ВАРХАР!
Инстинкт самосохранения пересилил всё, что только можно было! Я вскочил с земли с одной-единственной мыслью: бежать! Туда, где только что скрылся предатель. Я рванул с места, ноги сами понесли меня в том же направлении, я бежал, сбивая папоротники и хрустя ветками. Бег был слепым, неистовым, дыхание рвалось. И почти сразу, через какие-то мгновения, я нагнал его. Харун не убежал далеко — он споткнулся о переплетение старых корней и упал, бешено и беспомощно пытаясь выдернуть ногу из естественной ловушки — щиколотка была зажата в этом клубке. Он лежал на боку, тряся нелепо вывернутой ногой, пытаясь освободиться.
Я рухнул на колено рядом с ним. Он увидел в моем движении не падение, а порыв к спасению, жест помощи. Его пальцы впились в мою руку, холодные, слабые и липкие.
— Хозяин! Прости, прости, я испугался, я не хотел, я… — он захлёбывался словами, его тело била дрожь, и эта дрожь передалась мне по касанию.
Он видел во мне спасение. В том, кто секунду назад был готов перерезать ему глотку. Ирония ситуации обожгла меня, как раскалённое железо, но не раскаянием, а новой, чистой и ясной яростью. Он просил прощения и помощи у того, кого предал. Предал не единожды, а многократно повторяя это самое предательство. Это был последний, окончательный знак его рабской, ублюдочной сущности. А может быть, это просто я искал оправдание собственному скотству⁈ Мое решение созрело в одно мгновение, кристаллизовалось из хаоса страха и гнева в идеальную, алмазную твердь.
Я не стал его слушать. Два быстрых, резких движения — больше похожих на работу сапожника, разрезающего кожу, чем на удар воина. Острое лезвие рассекло плоть и сухожилия позади обеих его лодыжек с тихим, влажным звуком, который навсегда впечатался в мою память. Харун не крикнул сразу. Сначала он лишь ахнул, как человек, неожиданно окунувшийся в ледяную воду, и его глаза округлились от непонимания. Потом боль настигла, и он завопил — высоко, пронзительно, раздирающе. Его пальцы выпустили мою руку, вцепившись в землю, в мох, а затем в собственную плоть. Он как будто старался передавить, пережать некий «шнур боли», возникший в ногах и бегущий в его туловище.
Я поднялся, отстраняясь от его корчащегося тела. Крик набирал силу, превращаясь в сплошной, животный вопль ужаса и невыносимой боли. Я посмотрел на него сверху, отдышался и сказал чётко, перекрывая его голос, вкладывая в слова всю холодную, разъедающую душу ненависть, что копилась всё это время:
— Кричи как можно громче, Харун. Вархар уже рядом. Духи узнали, что ты предал меня.
Его вопль на миг оборвался, сменившись хриплым, пузырящимся всхлипом полного осознания. Затем крик возобновился с новой, нечеловеческой силой — уже не просьба о пощаде, а чистый, первобытный сигнал агонии, приманка для любого хищника в радиусе километра. Я развернулся и отошел метров на десять, к подножию старого, полузасохшего ствола. За ним была неглубокая вымоина, поросшая папоротником. Я присел на корточки и замер.
Мой взгляд был прикован не к нему, а к чаще, откуда появится та тварь. Вархар уже шёл на крик. Я был уверен.
Харун бился на земле, как подраненная птица. Его нога, переставшая слушаться, судорожно дёргалась, выписывая во мху кровавые, бессмысленные узоры, вторая так и осталась в ловушке. Он пытался отползти, цепляясь пальцами за корни, за камни, за саму землю, но его тело, лишь беспомощно елозило на животе, оставляя по краям влажный, алый след. Вопль его не стихал, но менялся — из чистого ужаса в нём прорезались нотки дикого, неверящего отчаяния. Он повернул голову, и его взгляд, застланный слезами и болью, на миг поймал мой, укрытый в тени сосны. В этих глазах не было уже ни упрёка, ни мольбы. Только вселенское, животное недоумение существа, которое не понимает, за что…
Лес замер… Даже крик Харуна на секунду будто утонул в этой внезапной, давящей тишине. Воздух сгустился, наполнившись тяжёлым, сладковато-гнилостным запахом, который перекрыл