Страх сменился отчаянием.
«А если мне голову сейчас оторвут? Или язык — за такие слова?» — пронеслось в голове, но было уже поздно: слова сказаны. К моему удивлению, хватка ослабла, и меня отпустили, позволив рухнуть на землю. Я жадно глотнул воздух, пытаясь восстановить дыхание.
Всадник, только что душивший меня, презрительно сплюнул под ноги и жестом подозвал другого. Тот, с гитарой, снова приблизился ко мне, протягивая инструмент.
— Шата? — повторил он, настойчиво глядя мне в глаза.
Что было делать? Я чувствовал, что от этого зависит моя жизнь. Собравшись с духом, принял гитару. Руки дрожали, тело одеревенело от ужаса и головной боли. С трудом, преодолевая скованность мышц, попытался ухватить гриф. Пальцы не слушались, но я заставил себя сжать струны и с трудом, не с первого раза, проиграл один аккорд боем. Звук получился глухим и невыразительным, но, казалось, этого было достаточно.
Гитару тут же вырвали из моих рук. Всадник, не говоря ни слова, сунул её другому. Гитару вернули в чехол и бережно убрали вместе с рюкзаком в огромную кожаную сумку, притороченную к седлу одного из коней. У них даже хватило ума застегнуть молнию на чехле. Правда, не с первой попытки. Затем, грубо схватив меня, связали руки верёвкой. Свободного конца этой верёвки хватило, чтобы привязать его к седлу одного из всадников.
И… мы тронулись в путь.
* * *
Я не знаю, сколько мы шли, ибо для меня время потеряло всякий смысл. Жара давила, пыль душила, а пот лился ручьём. Связанные руки затекли, спина болела, голова раскалывалась, и я еле успевал переставлять ноги. Но — успевал. Один раз, когда споткнулся и упал, меня бодро проволокли по земле метров двадцать, потому я теперь внимательно смотрел под ноги.
Самым удивительным для меня было то, что страх постепенно отступил, сменившись апатией и физической усталостью. Я просто плыл по течению, надеясь, что скоро будет конец. Мы остановимся, и мои полумёртвые от усталости ноги отдохнут.
Думать на бегу толком я не мог, но почему-то был уверен, что попал в прошлое. Это казалось мне наиболее логичным. А эти чудовищные кони… Ну, в конце концов, динозавры не все были огромного размера, да и о собственной истории знаем мы не так и много. Размышлять о том, что случится со мной дальше, я не мог. Просто не было ни одной здравой мысли, только состояние отупения…
Наконец, процессия свернула с пыльной равнины и потянулась вверх по пологому холму. Каждый шаг отдавался пульсирующей болью в висках, но я машинально переставлял ноги, словно автомат. Горизонт, казавшийся до этого бесконечным и однообразным, начал меняться.
Всадники впереди заметно оживились. Я слышал обрывки их возбуждённых разговоров, но не понимал ни слова. Они всматривались вдаль, что-то выглядывая там. Любопытство, слегка приглушённое апатией, всё же пробилось сквозь усталость.
«И куда же меня ведут?»
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в густые багровые и оранжевые тона. И вот, наконец, я увидел это сам: на вершине холма, в лучах заходящего солнца, вырисовывались неровные очертания чего-то непонятного, отличного от унылого и монотонного степного пейзажа. Сначала я принял это за невысокие скалы, но чем ближе мы подходили, тем яснее становилось, что это творение рук человеческих.
Деревянная стена. Грубая, составленная из толстых брёвен. Скорее даже не стена, а подобие частокола, с огромными дырами и щелями. Кое-где брёвна покосились, а в некоторых местах и вовсе отсутствовали. Это выглядело скорее как жалкая пародия на укрепление, нежели как серьезная преграда. Но это был конец нашего пути.
Вскоре мы миновали полуразрушенные ворота и оказались внутри. Меня поразила царившая здесь атмосфера: казалось, время навсегда остановилось тут ещё несколько веков назад.
Непонятные шатры и глиняные постройки, скорее напоминавшие этакие полуземлянки, теснились друг к другу, образуя узкие кривые улочки. Вместо мостовой — утоптанная земля, перемешанная с грязью и навозом. Запахи стояли соответствующие: смесь дыма, дерьма, горелого жира и едкие ароматы животных.
Местные жители, словно муравьи, сновали туда-сюда, занятые своими повседневными делами. Одеты они были в какие-то невразумительные шмотки из грубых тканей и кожи. Ни о какой современной одежде и речи не шло. Лица у всех, даже у женщин, — обветренные, загорелые, у многих мужчин — шрамы и порезы. Взгляды разные: любопытствующие, настороженные, изучающие.
Оружия в руках я не видел ни у кого, за исключением нескольких охранников, стоявших у ворот и на стенах. Да и те вооружены были лишь копьями.
Прибывших всадников встречали как героев. Женщины и дети сбегались к ним, что-то радостно выкрикивая на своем непонятном языке. Они касались их одежд, гладили лошадей, заглядывали в лица. Местные совершенно не боялись этих жутких тварей-коней. Наоборот, относились к ним с каким-то благоговением. Меня же, привязанного к седлу, словно не замечали. Лишь время от времени бросали любопытные взгляды, полные недоумения и… презрения?
Всадники спешились и, что-то обсуждая, потащили меня вглубь поселения. Мы прошли мимо нескольких костров, вокруг которых сидели люди и что-то ели из общих котлов. Удалось заглянуть в непонятные миски, которые явно были сделаны из глины, и от одного вида этой бурды меня затошнило. В животе урчало от голода, но есть эту гадость я не смог бы себя заставить. Ну, так казалось…
Меня отвели на самую окраину поселения. Здесь, словно в насмешку над порядком, царил ещё больший хаос. Несколько покосившихся лачуг, сложенных из подручных материалов, граничили с огороженным участком земли, где копошились куры и свиньи. В воздухе висел густой запах навоза и гнили. Именно здесь, в самом сердце этой убогости, и стояли они: огромные столбы.
Вокруг них, словно мрачные украшения, крепились люди, привязанные за руки и за шеи. Их лица были измучены, глаза потухли, а на телах виднелись следы побоев.
Зрелище было настолько отвратительным, что я невольно остановился, не в силах отвести взгляд. Меня передернуло от мысли, что моя судьба может быть такой же, и я не ошибся; в ту же секунду один из всадников грубо толкнул меня вперёд, заставляя двигаться к столбу.
Я сопротивлялся из последних сил, только вот толку от этого не было: меня тянули за верёвку, как какую-то плешивую болонку, покрикивая при этом что-то грозное на непонятном языке. Верёвка больно врезалась в запястья, заставляя подчиниться.
Меня волокли к столбу, и эти несколько метров добили меня морально. Крутилась и пульсировала одна мысль: «Это всё… конец…»
Всё вокруг словно замедлилось, приобрело гипертрофированные формы: каждый шорох, каждый запах врезался в сознание с утроенной